Под небом Эстреллы. Антар и Малица. Начало пути

Русалы вольные, они, не люди вовсе, иные, потому-то и дети у них не в раз родятся. На месяц дольше мальков мать вынашивает и на свет божий выпускает из утробы своей.

Коли девка вышла бы – оставила б её дева речная при себе, а так, отцу приплод отдала, на прощанье дунув сыну в личико белое, да омыв его водой студёной из собственных рук.

На Алтау один-единственный взгляд уронила гневно. Почуяла рыба-дева, что другая у него зазноба имеется, даром, что жена законная, но вскипела в ней кровь холодная, жаром лютым обдала.

Глаза русалы оледенели вовсе от гнева, но ради сына своего, сдержалась красавица водная, шепнула что-то тихо на прощанье, точно ворона каркнула.

Алтау застыл столбом соляным, дитя малое угукало и кряхтело, голым телом сверкая в ночи, а под ноги купцу молодому волны выбросили мешочек матерчатый, как оказалось впоследствии, с жемчугом отборным.

Приданое парню. Ох, Дану, оборони!

Сгорбившись, возвращался Алтау домой, неся ребёнка в подоле рубахи. Точь – в – точь, девка блудливая, а не муж, семьёй обременённый.

И не одна собака в граде вольном голоса не подала. Не выдала. Дядько Силаст крался следом, как тать ночной, умильно улыбаясь. Дану честь великую дому купца честного оказала. Ждёт хозяев достаток и здоровье, и жизнь сытая.

Не каждому, живущему на тверди земной, русалки сынов рожают.

Так и пришли, один за другим, а, дома-то..

Насупленная Сибаха беспомощно руками развела, повитуха старая, глаза прятала, а сын Алтау от Малады, долгожданный, мёртвым народился.

Дану дала одной рукой, другой отобрала, по воле своей.

Тут-то Алтау матери и повинился в грехе своём тяжком.

Молодуха в горячке пребывала, потом забылась сном беспокойным, тревожным и знать о горе не ведала. Сибаха, ребёночка в подоле у сына узрев, духом окрепла, на бабку цыкнула грозно и та, шустро младенчика выхватив из рук оробевшего от таких дел Алтау, ушмыгала с байстрюком в комнату, роженице отведённую, да под тёплый бок Маладе приблудыша и подсунула.

Тот, как там и родился – зачмокал, потянулся, ножками прохладными засучил и Малада, душа безгрешная, в тяжёлом забытье пребывавшая, к ребёнку нежданному потянулась, прижалась, согревая его жаром своим и любовью материнской.

Алтау напился ночью той страшной, сына оплакивая. Сибаха бабку серебром осыпала и уста ей запечатать велела, недобрым взглядом со двора широкого провожая.

Жаль ей было первенца, ребёночка безвинного, но новик нежданный, тоже, чай, не чужой ей по крови.