Арсик

Личная жизнь Арсика всегда была покрыта мраком.

– Ну, тогда пойдем, – сказал я.

– Нет, прости, я не только тебя жду, – помявшись, сознался он.

Я пожал плечами и пошел к дверям. Открывая дверь, я оглянулся и увидел, что Арсик не спеша удаляется по набережной, засунув руки в карманы плаща.

Я походил по залам, посмотрел Рембрандта, итальянцев, поднялся на третий этаж. Там я неожиданно встретил своих лаборанток Катю и Шурочку. Они стояли перед картиной Гогена. Я быстро прошел за их спинами в следующий зал и наткнулся на Игнатия Семеновича.

Старик смущенно потупился и пустился в длинные объяснения, почему он здесь. Как будто это требовало оправданий.

– Я тоже люблю иногда сюда приходить, – сказал я.

Мы разошлись.

Картины больше не интересовали меня. Я размышлял над этим совпадением. Я хорошо знаю теорию вероятностей. Она допускает такие вещи, но редко. Потом я придумал логическое объяснение. Репродукции Арсика сделали свое дело. Своим молчаливым присутствием на стенах они пробудили в нас интерес к живописи.

Оставалась маленькая загвоздка. Почему мы все пришли в Эрмитаж одновременно? Но в конце концов, почему бы и нет! Выходной день, на неделе мы заняты, так что все понятно.

На следующий день репродукции исчезли со стен. Арсик снял их все до единой и сложил в шкаф. Потом он долго возился с доской, прилаживая к ней источники света и разные фильтры, с помощью которых он облучал лук.

Шурочка и Катя трудились над моей установкой, водя пальцами по схеме.

При этом они успевали что-то обсуждать. Мелькали мужские имена и местоимение «он». Игнатий Семенович читал журналы и делал выписки. Время от времени он жаловался, что пухнет голова. Меня это особенно раздражало.

– Между прочим, красный цвет не имеет никакого отношения к любви, – сказал вдруг Арсик.

Лаборантки тут же прекратили работу и уставились на Арсика. Тема любви была для них животрепещущей.

– Арсик, поясни свою мысль, – сказала Катя.

– Любовь – это нечто желто-зеленое, – продолжил Арсик.

 – В основном три спектральные линии.

– Желто-зеленое! – возмутилась Шурочка. – Ты, Арсик, ничего в любви не понимаешь!

– Совершенно верно, – сказал Арсик. – Но длины волн, соответствующие любви…

– Арсений, – сказал я. – Не отвлекай народ по пустякам.

Теперь уже лаборантки с возмущением уставились на меня. Они, конечно, полагали, что любовь важнее измерительного устройства, над которым они корпели. И вообще важнее всего на свете.