Путевка в Кижи

Она говорила с ним, как с ребенком, и Валентин вдруг подумал, что Маша будет хорошей матерью, когда у них появятся дети, – спокойной, терпеливой и ласковой. Он поспешно отогнал эту мысль, поскольку сейчас она была совсем уж некстати; сейчас ему желательно было быть рассудительным и даже несколько циничным, чтобы не вносить в это дело излишнего волнения и не дать себе повода к отступлению. Уже все решено…

Маша переоделась, будто его и не было в комнате. Обычно она просила его отвернуться, но сейчас без спешки и суеты, какими-то механическими движениями она сняла платье, не глядя на Валентина, и осталась в шелковой застиранной сорочке, под которой темнел черный дешевый лифчик.

У Валентина сердце сжалось от внезапной жалости к ней, к ее серенькой, точно застиранной, жизни, от которой она получала так мало, а требовала и того меньше – и не из безразличия к красивым вещам, а из-за того, что любила и жалела его, не смея даже в мыслях попрекнуть скромной стипендией или невниманием к ней. Они часто мечтали вместе, как будет им хорошо, когда впоследствии их жизнь устроится и станет богаче, когда смогут они жить в своей, пусть маленькой, квартире и родят тогда ребенка, а может, и двух; как у нее будет наконец золотое обручальное колечко, которого он не смог ей подарить в день свадьбы, а довольствовался позолоченным серебряным, уже истершимся и потускневшим. И ради этой будущей счастливой и легкой жизни сегодня нужно было терпеть и не давать воли чувствам, а совершить задуманное с холодной головой, ибо так было правильно. Валентин не стал даже вновь мысленно убеждать себя, поскольку в пользу такого решения говорили доводы, которые можно было оценить, так сказать, материально: деньги, жилплощадь, его научная карьера, ее учение в институте и так далее. Вот когда он закончит аспирантуру и защитит диссертацию, тогда можно будет и поговорить на эту тему; тогда, несомненно, все решится по-другому. Теперь же не было ни единого довода против, кроме некоторого страха и непонятного, странного для Валентина чувства презрения к самому себе. Впрочем, страх и презрение были легкими и не выдерживали конкуренции с вышеперечисленными доводами.

А Маша тем временем оделась, как полагалось для туристической поездки, в клетчатую рубашку и брюки, надела сверху куртку с капюшоном и только потом, вздохнув, взглянула на Валентина равнодушно, как на чужого.

– Пойдем? – спросила она.