Французская мелодия

«Сколько же всё-таки во француженке жизнелюбия! И всё это от причастности к роду Соколовых. Поистине, Элизабет достойна своих предков».

Перехватив взгляд Ильи, Лемье вновь навалилась на сознание Богданова, заставив то окунуться в котёл, в котором до этого приходилось вариться ей одной.

– Когда завещание предстало в первозданном виде, я думала сойду с ума. Танцевала, пела, искала выхода эмоциям, в то время, когда душа была закупорена настолько, что хотелось выть. Тогда-то и пришла мысль – поехать в Петербург, чтобы увидеть построенный прадедом дом.

– И как?

– Поехала. Наплела родителям с три короба и вместо Италии махнула в Россию. Приехала в Петербург, нашла дом. Три дня ходила вокруг, изучая владения, принадлежность к которым предстояло доказать. Помнится, дождь лил как из ведра, люди под зонтиками прячутся, а я, как полоумная, смотрю на табличку с названием улицы и представляю другую, на которой написано: «Особняк этот построил фабрикант, меценат, человек огромной души и безграничной любви к Родине – Андрей Александрович Соколов».

Взяв в руки бокал, Богданов тем самым демонстрировал согласие с мыслями Элизабет.

– Предлагаю написать письмо в правительство Петербурга. Так, мол, и так, на каждом доме необходимо повесить табличку с именами тех, кто дал жизнь городу.

– А что, и напишу, – надула губы француженка. – Отыщу тайник и напишу.

– Тайник?

Илья непроизвольно дёрнулся, отчего лежащая под рукой бумага съехала в сторону.

– Да, тайник, – повторила француженка. – Как я уже говорила, Россию прадед покидал не в лучшие времена. Что мог переправил, остальное спрятал.

– С этого момента, пожалуйста, поподробнее, – стараясь не выдавать поразившего его удивления, произнёс Богданов.

– Андрей Александрович, как, впрочем, и все до него живущие, были фанатиками не только собственной фамилии, но и всей России в целом. Мне иногда кажется, что люди эти и жили только для того, чтобы прославить род. В завещании так и написано: «Правнуки мои! Я Андрей Соколов, сын Александра Соколова, обращаюсь к Вам, живущим в двадцать первом столетии. Шаг длинною в сто лет есть ничто по сравнению с вечностью.