Мертвые кости, живая душа

Поздно бояться. Твой дар слишком редок, чтобы растратить его даже на семью Герцога. Я поговорю с Дааро о тебе, и мы придем к решению, как поднять тебя наверх.

Наверх!..

На мгновение ее обдало надеждой – но она не очень понимала, на каких условиях будет это “наверх”, а спрашивать толком и не могла – в горле все еще стоял ком, да и сам Император внушал ей такой суеверный ужас своим статусом и положением, что она даже слова-то его с трудом разбирала, то и дело впадая в кататоническое состояние от самого того, что Император тратит на нее слова.

Но .. Олух!

Они вместе уничтожили Олуха – только полированная крышка осталась валяться на стеклянном берегу, и старые латы на дне озера.

– До встречи, Моора, – он улыбнулся ей и исчез в столбе света, а Святой Лиисо, наконец, выбрался на берег. На его табличке теперь была надпись, но никакой радости Мойра от этого не испытывала. Никакого удовлетворения от того, что помогла ему.

– Да как ты мог, – сказала она с запинкой, от гнева и страха внезапно переставая бояться.

Святой Лиисо медленно опустился перед ней на колени, не отрывая от нее взгляда своих несуществующих глаз, закрытых тяжелыми брошами, нашитыми на покрывающую его голову сетку.

“Прости, дитя, бо грешен я и перед тобой виновен”, – сказал он, и Мойра невероятно четко поняла, что речь Святых в самом деле зависела от табличек. Скорее всего, будь у Олуха настоящая табличка, то он, скорее всего, тоже так же выражался бы.

И вот, горько подумала Мойра, я знаю немного больше. Но нужно ли мне было это знание такой ценой? Олух, может, не был живым – но он в самом деле заботился о ней.

Лучше, чем живые.

И лучше, чем другие мертвые. Как Альдо. Как Гаало.

“Знал я о жертве. Каждый из нас знает, бо старший брат направляет нам мысль сию, как исправить свой изъян, свою неправоту, как покаяние принести.

– Что за покаяние такое, чужой кровью? – почти закричала Мойра.

“Покаяние Мертвого Герцога суть вина”, – ответил Лиисо, все еще стоя перед ней на коленях. – “Прошу от тебя прощения, но если не можешь ты дать его, пойму я.”

– Идем, пожалуйста, отсюда, – помолчав, сказала Мойра и, подобрав крышку, которую оставил Олух, прижала ее к себе.