Башни Эквеллора

– И мне не сказал?

– А ты бы заставила все вернуть, ставку забрать и все такое.

– Какую ставку? – ужаснулась Мист.

– Ну, я попросил одного парня сделать на меня ставку, – скромно сказал этот авантюрист. – Мне же надо что-то кушать? Я на довольствии Университета как ценный пушной зверь не состою, в отличие от некоторых.

– Вот ты задница многомудрая, – с оттенком восхищения отозвалась Мист, ткнув его пальцем в бок, оказавшийся к ней слишком близко.

– Я ж говорю, пушной зверь.

– О какой сумме идет речь?

– Семьдесят. Ты в доле, – торопливо добавил он. – Если поможешь, конечно.

– А если не помогу – я не в доле.

– Нет уж. Плюсы пополам, минусы пополам, разве не так нормальные люди делают?

– А мы, что, нормальные?

– Ладно, – покладисто согласился парень. – Так делают ненормальные люди. А мы как раз ненормальные.

– Ты еще громче об этом поори, – посоветовала Мист. – И будешь на довольствии у дознавателей, как ценный пушной зверь. Правда, не долго.

– Это ты завидуешь, – отмахнулся Торрен, убирая-таки свою “книгу”. – Так как, свалишь отсюда, не?

– Давай ближе к вечеру, когда станет ясно, отпускают меня или еще мариновать собираются.

– Лады, – согласился Тор. – Как выберешься, за мной заходи и пойдем на дело.

– А где тебя искать-то?

– А! – парень спохватился, торопливо накалякал адрес на клочке бумаги. – Третий переулок, дом второй, этаж первый.

– Это ты специально выбирал, что ли? – покрутила носом Мист.

– А то ж. Чтоб запоминать просто, и по пьяни не промахнуться мимо.

– По пьяни ты будет искать первый переулок, второй дом и третий этаж, – вздохнула Мист.

– Но выше двухэтажных домов в городе – только корпуса Университета, – не понял Торрен.

– Вот то-то и оно. Зато реальность пробьешь упорством, – пояснила Мист, накрывая голову подушкой, чтобы выключить говорливого друга хотя бы для себя лично, если не удается снизить градус его присутствия в остальном мире.

Впрочем, благодаря “чуду Святого Амайрила” Мист признали годной к дальнейшему существованию вне целительных стен, и выпустили на свободу с чистой совестью – врать и сбегать не пришлось.