Не убий…

Он сморщился, пытаясь вспомнить последние разговоры с ней, а попутно прикидывая – что же может стоить пять? И пять – чего?

Она восприняла его молчание по-своему и повысила голос:

– Я же говорила тебе дети каких родителей там учатся! Неужели твой единственный сын хуже?!?

– Успокойся, – он, наконец-то, понял о чем речь, и теперь в сердцах сказал: – А чуть раньше об этом нельзя было сказать? До закрытия банка всего ничего!

– Я говорила тебе, что сегодня мне дадут ответ! – тут же парировала она.

– И таскаться потом с такой суммой, даже если она не потребуется…– пробурчал он.

– И это ты называешь такой суммой, – он просто как наяву видел ее скривленные губы.

Не захотелось напоминать ей, что она за всю жизнь не заработала и копейки. Потому что не хотелось выслушивать потом сколько на самом деле стоит жизнь такой замечательной женщины как она, которую он не ценит, не понимает, не любит… и т.д…. Поэтому он просто спросил:

– Во сколько завтра ты уходишь?

– В десять.

– Хорошо, к десяти они будут, – и дал отбой.

Посмотрел на часы – в банк успевает, но тогда уже не успевает на встречу к Лене. Номер ее нового мобильника он благополучно потерял, и предупредить никак не сможет. А  ждать или сама звонить она не будет, последнее время они только ссорятся!

Почему-то стало легко и радостно:

– Ну и черт с ней! – сказал он весело. – Значит, в клуб!

Выйдя из банка и уже сев в машину, он опять задумался – и все-таки, куда теперь? В клуб с такими деньгами ехать вдруг расхотелось.

…Все-таки домой?…

Вдруг рядом, разрывая серость осеннего дня розово-оранжевым заревом своего цвета, припарковалась какая-то немыслимая низкая гоночная машина. Он приспустил стекло, чтобы получше рассмотреть это авточудо и тут нудный уличный гул был разбавлен радостным воплем:

– Серега!!! Старик! Неужели ты?

Из машины вывалился огромный колоритный мужик – рыжая борода, рыжие лохматые, торчащие во все стороны волосы.

– Господи, да я как раз ищу тебя по всей Москве!!! – Илья в один прием вытащил его огромными ручищами из машины и теперь, кажется, хотел как следует помять, что всегда означало высшую степень радости.

– Тихо, тихо! – смеялся он.