Девушки после пятидесяти

В трубке послышались длинные гудки, однако признаков присутствия телефона в квартире у Ольги не обнаружилось. Ольга нажала отбой и вопросительно уставилась на подругу.

– Дома, наверное, забыла, – голосом умирающего лебедя сообщила Вероника. Конечно, Ольга никогда не слышала, как разговаривают умирающие лебеди, но представляла, что именно так. Во всяком случае, весь вид Вероники соответствовал печальной музыке Сен-Санса. Ну, знаете, где лебедь умирает, а музыка плачет о несчастном. Вероника, правда, плакала о себе сама без помощи Сен-Санса.

– Уже хорошо, главное, что в магазине где-нибудь не оставила.

– Не, я сразу к тебе рванула.

– Ну, я так и поняла. – Ольга пожала плечами.

– Мои на третьего пошли, – замогильным голосом произнесла Вероника и отхлебнула кофе. Из глаз её заструились слезы. Они крупными каплями стали плюхаться в чашку.

Ольга не совсем поняла, о чем речь, но сообразила, что дело серьезное, поэтому достала из буфета большую шоколадину и положила её перед Вероникой.

«Лебедь выздоравливает», – подумала Ольга.

– Двоих им мало! Они, видишь ли, третьего хотят! Этот козел на моем «матисе», оказывается, деньги зарабатывает! Пиццу развозит. Представляешь, это ведь очень выгодно! И времени свободного вагон! Оль, ну как тут третьего не завести?!!!

Ольга открыла, было, рот, но ничего не сказала, а взяла зефирину и откусила приличный кусок.

– Предпримальник хренов! Он даже не знает, что собой амортизация этого «матиса» представляет, он и слова-то такого «амортизация» не знает. И дура эта ни дня в своей жизни не работала! А я, видишь ли, не радуюсь. Не радуюсь я, что она опять беременна! И Гришка, дурак, со своего дивана, мол, чего это я так расстраиваюсь! Оль, чего я расстраиваюсь?

– Ну ты расстраиваешься, что тебе пятьдесят два, ты старая корова, а на твоей шее уселось пятеро человек, да еще хотят шестого подсадить.

– Именно! – Вероника вскочила и пошла вокруг стала. – Сколько ты говорила, у вас консьерж зарабатывает?

– Тысяч двадцать. Ну, это раньше, сейчас не знаю. Может и больше.

– Вот! А мы лучше на диване будем за двенадцать тысяч в месяц страдать по поводу развала советской науки.