Бесы Черного Городища

Глаза ее, не просохшие от слез, гневно сверкнули. – В покоях своих, сатана! Тьфу на него! – Она сердито сплюнула и перекрестилась. – Таперича ему белый свет в копейку, а то бы с самого утра криков было да ругани!

– Он что, еще не встал? – удивился Александр. – Занемог, что ли, с похмелья?

– Какое похмелье? – замахала руками нянька. – Удар его хватил. Вот уж три недели лежит в постели как колода. Под себя ходит. Язык совсем отнялся. Мычит только, как тот телок по весне.

– Удар? – удивился Александр. – Он же никогда не болел?

– А ты попей столько, – покачала головой нянька, – он, почитай, не просыхал, как маменьку похоронили!

– А эта… где? – сквозь зубы процедил молодой человек, и глаза его полыхнули ненавистью.

– Злыдня, что ли? Мамзелька? – справилась нянька. – Так сбегла. В ту же ночь и сбегла, как Родиону Георгиевича удар хватил.

– Сбежала, значит? – Лицо Александра перекосилось. – Она знала, что я еду?

– Нет, ей-богу! – старуха перекрестилась. – Как велел, батюшка, никому не сказывали! Ни барину, ни мамзельке… Только… – Она виновато посмотрела на своего воспитанника.

 – Только злыдня эта все золото и каменья маменькины прихватила, да двадцать тысяч рублей, да процентные бумаги, что в несгораемом шкафу хранились. Мамзелька его ключом открыла, что Родиона Георгиевич на гайтане таскали.

– А «Эль-Гаруда»? Что с ней?

В ответ нянька только развела руками и понурилась.

Лицо Александра побелело от ярости, глаза сузились, и он грязно выругался. Нянька и Федот быстро переглянулись.

Молодой человек заметил их взгляд и криво усмехнулся.

– Жаль, что эта дрянь исчезла! Верно, догадалась, что придется отвечать за свои проказы! – И, направив взгляд поверх их голов в сторону дома, спросил: – Где сестра?

– Полюшка? Ласточка? – расплылась в улыбке нянька. – Да где ж ей быть? В детской! С ней Федоткина сестра водится. Помнишь Настену? Такая красавица выросла! От женихов отбоя нет.

– Она меня, наверно, не узнает, – сказал Александр, имея в виду отнюдь не красавицу Настену.

 – Сколько ей было, когда я уезжал? Чуть больше года. А сейчас где-то пять, наверно?

– Правда твоя, Сашенька, – радостно закивала головой нянька, – шестой годок пошел. Красавица да умница растет, вылитая маменька.

Губы молодого человека скривились. Казалось, он вот-вот заплачет. Но сдержался, не заплакал, лишь попросил:

– Проводи меня к могилке! – Затем перевел взгляд на Федота. – Ты почему босиком?

– Так не успел, – повинился тот, расплывшись в улыбке.