Вера… Ника… Вероника

Мне было так жалко Тирольскую, так жалко. Я свою жизнь вспомнила. Что хорошего было у меня? Вот твоя жизнь сложилась как надо. Кто мог подумать, что рыжий Костя Кирпичов сможет так развернуться. Повезло тебе, Верочка. Казалось бы, живи и радуйся за таким мужем, без забот, без проблем, не утруждай себя работой. А ты нет. Ты не стала бесплатным приложением к Костику, ты идешь своей дорогой. Хотя я слышала, – Маша дотронулась до руки приятельницы, – ты только не обижайся, что артистка из тебя не получилась. А я думала, с такой красотой, как у тебя, любую сцену покорить можно.

Вероника не стала распространяться о странной боязни сцены. Все это в прошлом. А в настоящем и будущем она мыслит себя сценаристом.

– Скоро, – пообещала она Маше, – я тебе опять дам подработать.

– Что ты говоришь? – обрадовано захлопала в ладоши приятельница. – Это значит…

– Это значит, что я приступаю к новой пьесе.

– Молодец, Верочка!

Они чокнулись, выпили еще вина. Мороженое уже подтаяло, но все равно было вкусным.

– А ты кому-нибудь показывала пьесы? – спросила Маша.

– Никому. Никто даже не знает. Только ты.

– А я – могила! – чиркнула себя ладонью по горлу подвыпившая женщина. – Но считаю, что ты не права. Пишешь, пишешь, а дальше никуда. Почему не покажешь хотя бы тому же Борису Львовичу. Он собаку съел в этом деле, может дельный совет дать.

– Ты права, только я боюсь.

– Чего?

– А вдруг плохо, Борис Львович правду не станет скрывать. А у меня руки опустятся, я-то себя знаю.

– Врешь ты все, Верочка, – Маша отставила вазочку с мороженым в сторону. – Ты сильная, хотя по виду и не скажешь. Если и покритикует Борис Львович твои пьесы, то это тебе на пользу пойдет. Но если бы спросили мое мнение, я бы ответила: исправлять нечего. Все просто отлично! Веришь мне?

– Верю, – просто ответила Вероника, – но все равно боюсь. Я про себя решила так: напишу три пьесы и двину в Москву или в Петербург. Может, пристрою в какой-нибудь театр.

– А почему не в наш? Твои же пьески шли с большим успехом.

– Какие же они мои?

– Знаю, знаю, были там авторы. Только сама признайся, что осталось от них после твоей переработки? Ни один из авторов своей пьесы не признает. И не мудрено – ты из дерьма конфетки сделала.

– Ой, Маша, не надо! А то загоржусь!

– И правильно, гордись. Скромность – удел посредственности, а ты у нас – талант!

…Третья пьеса была из жизни «новых русских», их старых жен и молодых любовниц.