Тень «Райского сада»

Автомобиль снова тихо заурчал и тронулся в темноту, следуя за изгибом пустой дороги, ночью похожей на спокойную полноводную реку с недвижимой ветром водной гладью.

Остановился он возле второго подъезда.

– Планшет, – коротко скомандовал начальник, и военный тут же подал ему кожаный планшет, лежащий сбоку на сиденье. Откинув крышку, мужчина принялся рассматривать лежащие в нем бумаги.

– Так, приказ есть… – задержался на одной из них.

– Все по форме, – нервно кашлянул военный, – как вы приказали.

– Хорошо. Ты все запомнил? Идешь со мной. Ты сидишь в машине, – обернулся к водителю. – Двигатель заглушить. Не привлекать внимания.

– Так нету здесь никого, коты только… – отозвался шофер, заметив мелькнувшего вдали темного ночного кота.

– Как выйдем из подъезда, багажник открыть, – начальник бросил на него злобный взгляд, но тут же обернулся к своему спутнику в военной форме, – пошли.

У входа в подъезд они остановились.

– Завтра этого… ушлешь. – Начальник говорил тихо, как будто их можно было услышать.

– В часть? Или… того? – замялся военный.

– Лучше того. Тупой, болтливый. Это твой прокол. Людей подбирать не умеешь. Доложить бы куда следует!

– Я исправлюсь! Все сделаю! – У военного затряслись руки. – И не пикнет больше, сволочь! Не повторится! Ты же меня знаешь.

– Знаю, – повернувшись, начальник уставился на него неподвижным тяжелым взглядом из-под фуражки, – знаю, потому и сказал. Другому бы не говорил. Сколько людей над делом работали.

Военный задрожал всем телом. Сделав вид, что не видит и не понимает его состояния, человек в фуражке усмехнулся и скомандовал:

– Пошли.

Они скрылись в дверях подъезда.

Пытаться уснуть было бессмысленно. Боль никуда не ушла, только стала острей. И, развернувшись к стене, Зинаида вдруг застонала от этой боли, которую в сотый раз принес повторяющийся жестокий сон. Затем откинула одеяло и села в постели, приложив холодные руки к пылающему лбу.

Занавески были раздвинуты.

На старом, вытертом паркете, чудом сохранившемся в ее комнате после девятнадцатого года, когда в топку в ужасные морозные зимы шло все – и мебель, и брусья комнатных перекладин, и паркет, – была видна четкая линия, всегда находящаяся в одном, строго определенном месте.