Смерть в катакомбах

– Но за что так со мной… – продолжала хлюпать носом Танечка. – Я ж ему что… да как…

– А так, – наставительно увещевала Варвара, – потому что дурой не надо быть! Надо сначала внимания добиться – продукты там, подарки, карточки на промтовары, а потом уже под него прыгать! А ты что сделала?

– Так это же Кулешо-о-о-в… – совсем раскисла Танечка.

– Ну и что? – Варвара надменно передернула плечами. – Тоже мне – хрен с горы! О себе надо сначала думать, в первую очередь о себе! Если не ты, кто о тебе подумает?

Сама Варя обхаживала высокопоставленного румынского офицера и делала это очень умело.

Он дарил ей подарки, букеты, духи, привозил еду. Она же время от времени лишь позволяла ему за кулисами поцелуй и так гнула свою линию, что офицер буквально сходил с ума, тратя на нее деньги и продуктовые карточки.

Но Танечка Малахова была непрактичной. Она по уши влюбилась в черные кудри и жгучие глаза знаменитого артиста и почти сразу же оказалась в его постели, не получив даже элементарного букета.

Практичную Варвару страшно раздражало такое легкомыслие подруги. И она считала вполне справедливым, что о бесхребетную, бесхарактерную Танечку мужчины вытирают ноги.

Сама Варвара ни за что не прельстилась бы Кулешовым – она не воспринимала артистов как серьезных мужчин, прекрасно зная, какие они непрактичные транжиры, да и в кармане Кулешова, даже получающего высокие гонорары, деньги не задерживаются. А такой подход к личной жизни ее не устраивал.

– Я не понимаю, что произошло, – скулила Танечка, с трудом облачаясь в цыганский наряд, – все же хорошо было.

Он же откровенничал со мной. Много чего интересного и важного рассказал. Я думала, у нас все серьезно.

– С цыганом? Ты в своем уме, дурочка? – Варвара едва не зашипела от возмущения. – Разве ты не знаешь, как цыгане относятся к женщинам? Они вообще женщин ни во что не ставят! А у Кулешова характер бешеный! Он всем своим бабам знаешь, какие проволочки устраивал? Скажи спасибо, что хоть кулаком в рыло не дал!

Танечка залилась слезами еще сильнее, и было понятно, что она предпочитает пусть и быть битой, но только чтобы Кулешов ее не прогонял.

В страшной тесноте и духоте клетушки – огороженного фанерой уголка кухни с одним-единственным неосвещенным зеркалом – переодевались больше десятка девушек, толкаясь друг о друга потными телами, чертыхаясь сквозь зубы. А все помещение уже успело пропитаться смрадным запахом кухни, в которой готовка уже шла вовсю.