Миллион с Канатной

Одни говорили, что в Одессе правят красные, другие уверяли, что Одессу взял Деникин, третьи твердили, что в Одессе власть взяли уголовные, потому что с фронта вернулся Японец и всех подмял под себя…

– Они ничего не знают про смерть Мишки, – наклонившись к уху Тани, прошептал Коцик, – ну совсем ничего!

– Быть такого не может! – Таня отрицательно мотнула головой. – Когда умирает король Одессы, всегда возникает большая брешь, ну, дырка. Никто в Одессе не заменит Японца.

– Заменят, и еще как, – мрачно прокомментировал Топтыш.

– Не забудут, – Тане не хотелось в это верить, – хорошо, что не многие знают про его смерть. Японец – значил порядок. Пусть так и будет дальше.

– Ну, мы не увидим за то, – мрачно сказал Топтыш, и Таня до сдез растрогалась, потому что он был прав.

Внезапно ей с такой силой захотелось домой, что она едва сдержала желание выпрыгнуть из поезда! И, словно услышав ее мысли, поезд вдруг сильно дернулся и стал, затормозив так резко, что те, кто стоял, едва удержались на ногах.

– Приехали, – мрачно произнес кто-то.

Было слышно, как открывают двери. Стал слышен какой-то стук. Появились солдаты. И, глядя на их выражения лиц, стало ясно: в вагон вошли красные. Это они стучали прикладами.

Со всех сторон раздались робкие голоса. Но слов нельзя было разобрать. Когда у одних в руках оружие – у других нет смелости. А в руках вошедших было оружие, лица их походили на застывшие маски.

– Панику не делаем, господа! – Четкий, размеренный голос принадлежал мужчине лет сорока. Его грудь в кожанке двумя слоями опоясывала пулеметная лента, и он выглядел более зловещим, чем остальные: начальство. – Готовимся к проверке документов.

Окружавшие его солдаты опустили винтовки штыками в пол. Но было ясно: они готовы пустить их в ход по первому требованию.

– Какие документы… откуда… зачем… что еще… – В этот раз в нестройном хоре уже можно было разобрать слова. Но никто не задавался вопросом: кто эти люди, вошедшие в вагон, и по какому праву они смеют останавливать поезд? Здесь не было прав. Здесь была только выжженная степь, чернеющая к вечеру, и бесконечная пропасть кровавой войны, сквозь бушующее пламя которой все они пытались просочиться и при этом не сгореть в страшном сполохе.