Игра в саботаж

Закрыв глаза и вытянувшись на спине, он слушал шум дождя. Нары, на которых он лежал, были ближе к окну – ближе всех остальных. И только теперь он оценил этот дар судьбы.

Ему было доступно то, что не было доступно всем остальным: слушать шум дождя, вой ветра, шелест веток деревьев, росших поблизости, перекличку часовых в тюремном дворе, шаги…

Оказалось, что это было просто огромное богатство! Оно делало его самым богатым человеком на свете. И не важно, что это было крошечное, забранное густой решеткой, узкое окошко под самым потолком, и выглянуть в него было нельзя.

Это богатство, которым обладал он один, делало его невероятно счастливым. И каждую ночь он наслаждался этим сполна.

Нун закрыл глаза и постепенно стал погружаться в сонное забытье. Голоса внизу совершенно не мешали этому. Появились какие-то смутные, давно забытые образы. Капли дождя барабанили в такт маминой песни, той самой, которую в детстве она так часто ему пела! Как жаль, что теперь он не мог вспомнить слов…

Еще он слышал вой сирены в порту, под который так любил писать свои книги.

В такую дождливую погоду, как сегодня, он обязательно открыл бы окно, и вся комната наполнилась бы этим тоскливым призывом – жить, несмотря на туман, жить, несмотря ни на что. Он бы писал и слушал, а дождь за окном выбивал бы по камням какую-то свою тайную истину. А он писал бы строку за строкой, чтобы ее разгадать.

Тело стало легким, словно погружалось в какую-то непонятную невесомость. И вдруг неизвестно откуда послышался резкий, тревожный голос мамы: «Толик, выходи!.

. Выходи!..»

Голос зазвучал так ясно, так отчетливо, что Анатолий моментально открыл глаза. Откуда здесь, в тюрьме, мама? Откуда выходить – отсюда? Как? Проломить стены, выбить потолок и, как раненая птица, взлететь вверх? Это был просто сон. Обычный сон, не имеющий ничего общего с реальностью.

Именно в этот момент резко, со скрипом, загрохотал железный замок камеры. Охрана открывала дверь.

Все внутри камеры смолкли. Охранники не появлялись здесь в такой час.

И это странное нарушение уже привычного режима у всех вызвало тревогу. В тюрьме любое изменение – не к добру.

Дверь камеры распахнулась, на пороге возникли трое – двое караульных в форме и какой-то офицер высокого ранга.

Офицер выступил вперед.

– Анатолий Нун – кто?

В камере была такая тишина, что если б сейчас, в марте, пролетела муха, ее было бы слышно.

– Я, – отозвался он со своего третьего этажа.

– Встать! – рявкнуло начальство.