Бестолковая любовь

Бестолковая любовь

Ирина Игоревна Лобановская

Случайная встреча перевернула тихую жизнь ничем не примечательного начинающего поэта Севы Бакейкина: в шумной пестрой толпе цыганок он увидел девушку, красота которой поразила его в самое сердце. Жизнь с молодой цыганкой Катей, равнодушной к быту и благам цивилизации, оказалось непростой. Но Сева вполне счастлив – если бы не многочисленная Катина родня, заполонившая его квартиру. Брат поэта Николай помогает Севе избавиться от непрошеных гостей, но… Вместе с ними уходит и Катя, и Сева осознает, что без любви к черноволосой цыганке жизни ему нет…

Ирина Лобановская

Бестолковая любовь

Глава 1

Как же она была хороша!

Сева отошел от метро в сторону и остановился, не в силах вспомнить, куда и зачем направлялся.

Шумная, яркая, режущая пестротой глаза стайка цыганок металась рядом, задевая прохожих. Одна хватала идущих за рукава, другая толкала всех грудным ребенком, никак не реагирующим на эту суету.

К Севе цыганки не подходили, пока, наконец, самая внимательная не заметила, что он застыл, тупо уставясь на ее подружку. Скользящей походкой цыганка двинулась к нему, размашисто подметая асфальт подолом, и привычно дружелюбно запела на ходу:

– Яхонтовый ты мой, рубиновый! Что стоишь задумался? Давай всю правду о тебе скажу, ласковый!

Сева и без нее знал всю правду о себе. Горькую, как хлористый кальций. Он был маленький, коротконогий, ничем не привлекательный для женщин начинающий поэт, которого почти не печатали.

Бакейкин… Всеволод Бакейкин… Произнеси только раз – и сразу в редакциях начинаются ухмылки и смешки. Предлагать стихи уже не обязательно – и так все ясно.

– Возьми псевдоним, болван! – говорили соратники и соперники по поэтическому цеху.

Но Сева упрямился.

– Фамилия – это родовое понятие, – твердил он. – Это на всю жизнь! Как это – меняй?.. Какой еще псевдоним?

– Дурак! – подводили итог приятели.

Но Сева был уверен, что и псевдоним ровно ничего не изменил бы в его творческой биографии, а показаться кому-то смешным он никогда не боялся. И считал эту боязнь пороком, не просто отталкивающим, но прямо-таки губительным для души и творчества.