Мы никогда не расставались

Он же всюду за Вересовым таскается, а мы его никогда не замечаем, да он и сам незаметный, сядет вечно где-нибудь в уголке и молчит как рыба, даже не шевелится, а сам, видать, все на ус наматывает.

– Эге, – процедил здоровенный Полежаев, обходя Смурова и с отвращением его оглядывая, – а ведь и тебя ни разу не наказывали. Что скажешь, адмиральский сынок?

Смуров съежился под его взглядом, побледнел и затрясся. Круг курсантов, центром которого он был, начал сужаться.

– Братцы, – радостно воскликнул Федотов, – это что же получается?! Значит, мы зря на Леху наговаривали.

Выходит, этот слизняк во всем виноват. Тащите сюда одеяло, устроим ему темную.

– Стойте, – закричал Алексей, – не трогайте его, дайте я сам с ним поговорю!

Это правда, Смуров? – спросил он дрожащего парня. – Отвечай, если ты не трус, хотя бы передо мной не позорься.

Смуров неожиданно и как-то разом перестал дрожать и уставил в Алексея преданные, собачьи глаза.

– Я не трус, – проговорил он чуть слышно, – ты не думай, я не трус.

Это они все шкурники. Ты их не знаешь, совсем не знаешь, – речь его становилась все громче и сбивчивее. – Они тебя не любят, никто из них, все только притворяются, я сам слышал, как они плохо о тебе отзывались, они тебя ругали, смеялись над тобой…

– Ты что болтаешь, сучонок? – ласково спросил Полежаев, надвигаясь на Смурова.

– Ты на кого напраслину возводишь? Мало того, что ты стукач и подлец, ты еще и клеветник. Отойди, Алеша, дай нам с ним поговорить по-флотски.

– Я вас не боюсь, – взвизгнул Смуров, – плевать мне на вас, все вы подонки, я вас ненавижу, ненавижу, гады, сволочи!..

– Заткнись! – исступленно закричал Вересов и занес кулак, метя Смурову в лицо, но вдруг замер, пораженный: Смуров тянулся навстречу его удару, принимал с готовностью, с убежденным самоотречением, и именно это по-настоящему испугало Алексея.

– Да брось ты его, – серьезно сказал Вазген, – не видишь, он не в себе.

Оставьте его, ребята, пусть живет, как знает, но только один.

Говорил я тебе, Леш, не приваживай этого убогого. Пусть папаша его воспитывает, если еще не поздно.

Курсанты стали нехотя расходиться, презрительно сплевывая Смурову под ноги, но тот ничего не замечал, глядя со звериной тоской вслед Алексею. С тех пор он жил словно в изоляции, учиться стал из рук вон плохо, с горем пополам окончил училище, лишь благодаря влиянию отца, и о том, как в дальнейшем сложилась его судьба, Алексею было неизвестно.