Оригами из протоколов

В общем причин вялой активности оперативной и следственной работы по убийству военврача имелось вагон и маленькая тележка.

А потому версия самоубийства в деле была основной и главной: ну, устал жить человек, впал в депрессию, с кем не бывает – возраст опасный, зарплата так себе, семья – в Акшинске, сам – в Твери, карьерный рост не предвидится.

Версия с самоубийством была привлекательна со всех сторон, с какой не поверни, и всех устраивала, даже, кажется, потерпевшую. Так давайте уже прекратим эту мозолящую глаза тухлятину, и пойдем заниматься живыми делами.

Беда лишь в том, что мотивов самоубийства в деле тоже как-то не просматривалось. Вот от слова "совсем".

Можно было сколько угодно придумывать причины столь экстравагантного для доктора поступка, включая возможную эректильную дисфункцию, сползая в пошло-обывательский юморок на совещаниях с уголовным розыском, но пока деле не появятся конкретные факты суицидальных настроений, все эти выводы от знатоков человеческих душ остаются ничем иным, как домыслом.

А домыслы, как известно из статьи семьдесят пятой уголовно-процессуального кодекса, не могут признаваться доказательствами по уголовному делу.

С фактами же в несистематизированном, второпях сшитом на проверку деле, было плохо.

Подполковник медицинской службы Горшов был этаким эталонным отличником боевой и политической подготовки, судя по всему к рефлексии склонности не питал, и вовсе ни к чему ему было приходить в заброшенный одичалый парк, чтобы зарезаться складным ножом у зассаного угла гаража.

Допрошена семья подполковника дала одинаковые показания: утром отец и муж ушел в магазин и не вернулся. Вечером, забеспокоившись, жена сообщила в полицию о пропаже без вести, а утром она со старшим сыном сама случайно обнаружила его тело недалеко от дома.

Само дело, наспех прочитанное накануне Анной после вечерней планерки, а чтение, надо сказать, много времени не заняло, было похоже на сырой комок теста.

Теперь дело предстоит не раскрывать, а расследовать, а это – совсем другая работа.

Анна часто представляла, что уголовное дело должно быть похоже на румяный пирожок – чтоб начинка из страстей из мотивов была внутри, тесто тонкое и хрустящее из событий – снаружи, сверху – яичный желток в виде правильной квалификации с глянцевым отблеском, и эмоции отдельно от дела, но в прикуску, как сладкая закуска к чаю.