Прикасаясь к сердцу

14

Какой будет наша жизнь? Что ждет нас впереди? А что навсегда покинуло? Каждый сам отвечает на эти вопросы, порой и не замечая этого. Если одному кажется, что его постоянно окружает все плохое, значит он умеет видеть мир лишь таким. И чтобы с этим человеком не произошло, даже самое прекрасное, он все равно увидит лишь то, что может – плохое. Если же другой умеет видеть во всем высшее чудо, то не удивительно, что его всю жизнь окружают лишь чудеса.

Лагерь охватило оживление, оно заполняло вечерний воздух, облаком парило над головами детей, нашептывало им мечты.

Предчувствия, догадки, надежды витали среди деревьев, заполняли стадионы и комнаты.

Усерднее всего к танцам готовились в пятой палате. Две Насти ожесточенно красились и расчесывали волосы, причем каждая из них без устали доказывала подругам, что именно ее выбрал Женя, просто не стал озвучивать имя на весь отряд.

Ближе всех к раскрытому настежь шкафу располагалась кровать, которая больше всего пострадала от подготовки к дискотеке.

На этой кровати сидела третья девочка, Оля. Она укладывала гелем непослушную челку и загадочно поглядывала на Свету, которая уже минут пять непрерывно смотрела на закат в темном окне.

Одна из неугомонных Насть, с яркими зелеными глазами, с оживлением окликнула застывшую девушку:

– Ты чего не готовишься, Свет? Слушай, расскажи нам еще что-нибудь про Женю! Что еще он говорил на этой подготовке к концерту? Может он все же упоминал обо мне?

– Все, что я знаю, я вам уже рассказала, – устало ответила ей подруга.

 – К тому же, я видела его только издалека, так же, как и вы на всех остальных общелагерных мероприятиях.

В ее тусклом голосе была не только усталость, но и легкий оттенок печали, и Оля заметила его. Она отложила расческу и пересела со своей заваленной кровати к Свете.

– Он ведь нравится тебе, верно? – тихо спросила она, и ее глаза загорелись, как и у любой девушки, вдруг услышавшей об этом загадочном чувстве – любви.

– Любой, кто послушает его песни, тут же влюбится в него.

– Не любой. Я своего Артема ни на кого не променяю, – уверенно вставила Оля. Но Света ее словно не слышала.

– Зачем я только сказала вожатой, что тоже умею петь. Я больше никогда не пойду на репетиции с Женей, не хочу видеть, как он отворачивается, хмурится при виде меня, словно я какая-то помеха. Это слишком тяжело, – она сокрушенно покачала головой.

– Я почему-то уверена, что в той записке твое имя, Свет, – с улыбкой Оля приобняла подругу за плечи.