Бог счастливого случая

– Что, плохо? – сочувственно спросила Никифорова. Скрипнула калитка, и Милка, в три шага миновав двор, уселась рядом на крыльце.

– Мы тебя вчера искали. Хотела позвонить, да телефона твоего никто не знает. Я боялась, что тебе плохо станет. Как ни гляну, ты все хлобысь и хлобысь смородиновку словно воду. А она такая штука опасная.

– Опасная, – подтвердила Лина.

– Туфли хоть не потеряла?

– Нет, – во рту пересохло, и Лина встала, чтобы сходить в дом за водой.

– Ладно, я побегу, – Милка решила, что Лина таким образом хочет от нее отделаться. А у Лины не было сил ее остановить.

У калитки Милка столкнулась с возвращавшейся откуда-то матерью. Поздоровалась и, не дождавшись ответа, поспешила дальше. Лина заметила, что на ней те же самые балетки, что были вчера вечером. И в пир, и в мир.

– Зачем она приходила? – зло спросила мать. – Это ты с ней вчера кувыркалась?

– Почему кувыркалась?

– Потому что больше она ни к чему не приучена.

– В шестнадцать? – переспросила Лина, не знакомая с этой стороной сельской жизни.

– Или в семнадцать, какая разница? И в кого превратилась! Да ты небось видела ее не раз – Семеновна!

Семеновна? Особой дружбы между жителями села не было – так, на уровне «здравствуйте», но Семеновну Лина знала. Изредка сталкивалась с ней в магазине.

– Чтоб ноги ее тут больше не было! – Мать не замечала, что кричит на всю улицу.

– Мама, давай в дом зайдем, – Лина поднялась, распахнула дверь. – И знаешь, – добавила она, когда мать, пройдя в комнату, тяжело опустилась на диван, – я уже взрослая и сама могу решать, кого выбирать в друзья. Тебя не понять – то хочешь, чтобы я поскорее вышла замуж, даже платье купила, то не водись с Милкой.

Мать не ответила. Она вообще перестала разговаривать с дочерью. Не замечала, будто той не было. Это молчание тревожило Лину. Ей столько нужно было обсудить с матерью, поговорить о своих планах, в конце концов, попросить денег на первые месяцы. Но слова будто цеплялись за маленькие крючки, выросшие внутри горла, и Лина тоже молчала.