Чувства

Но только для того, чтобы смириться с ролью помощника женщины – которая по щелчку пальца меняла ход человеческих судеб – потребовались годы…

Давид всё ещё предавался воспоминаниям, дожёвывая конфету, когда на столе задребезжал, поставленный на вибросигнал телефон. Он быстро проглотил сладкие остатки и нажал на приём.

– Привет, – заговорила трубка приятным женским голосом. – Опять конфеты лопаешь?

– Имею право, – отозвался мужчина. – Только что «пару» отвёл.

– Ну да… Ну да… – с нотками лёгкой иронии проговорила собеседница, но в следующую секунду её тон резко изменился.

 – Есть дело. Ты будешь свободен через час?

– Опять будем в чувства кого-нибудь приводить? – попытался съязвить Давид.

– Давид, – она произнесла его имя с ударением на первом слоге. – Сейчас не время шутить. Как, впрочем, всегда – если дело касается чувств. Будь готов через пятнадцать минут. Я заеду.

Она отключилась, а Давид потянулся за очередной дозой конфетной глюкозы.

За годы тесного сотрудничества с Натальей он привык, что она чаще всего была лишена какой-либо сентиментальности. Все дела спокойно, взвешенно и даже надменно.

К нему она относилась больше приятельски. Поводов для романтики не давала, хотя он предпринимал попытки сблизиться. Это задевало.

Он был для Наташи скорей врачом, этаким научным сухарём – дающим объективную оценку эмоционального состояния клиента – чем парнем, который по воле судьбы стал свидетелем её ярких паранормальных способностей.

Но почему он так и не ушёл – оставив её одну разбираться с человеческими чувствами – он и сам не знал.

Но он придумал ей прозвище – теперь она называлась «Чувствительницей».

Первое время он с восхищением следил за действиями Наташи, то и дело поправлял отвисшую челюсть и даже хлопал в ладоши. Но когда знаний стало больше – Давид перестал удивляться. Всё больше в его сознании стало преобладать рациональное, а в делах – расчётливое…

Лет через пять он стал вести записи их с Наташей дел.

Потом перечитывал, пытаясь всколыхнуть в себе хоть что-то из прежних чувств, но они словно заморозились. Нет, он, конечно, испытывал и хорошо осознавал свои чувства, только они стали – как бы это сказать? – пресными, что ли. А вся его жизнь походила на бесконечный лабораторный опыт. Он словно писал научную диссертацию, конца и края которой не было видно.