Обманутый и оскорбленный

Этим самым турки демонстрировали свое стремление к мирному диалогу с Россией при агрессивных действиях царского посланника.

Французский посол Лакур в своих донесениях к императору Наполеону сравнивал князя с провинциальным дикарем, по ошибке попавшим в высокое общество дипломатов. Хотя, будь он сам на его месте, все аналогичные действия французского посла были бы признаны вполне приемлемыми, под девизом «белый человек выше азиатов».

Итоги всех этих перестановок Меншиков ожидал увидеть в полном удовлетворении всех требований русского царя, но, к его огромному разочарованию, этого не произошло.

Разгневанный Меншиков объявил о разрыве дипломатических отношений между Стамбулом и Петербургом.

– Слова моего государя оказались для вас малоубедительными?! Хорошо, тогда, надеюсь, вступление наших армий в Дунайские княжества окажется более убедительным аргументом для вас! – высказал князь свое недовольство в лицо турецкому министру и приказал перевезти его вещи на «Громоносец».

Столь стремительные действия князя вновь ввергли султана в панику, и только заверения Рэдклифа и Лакура в том, что Англия и Франция не оставят Порту без военной поддержки, смогли привести Абдул-Меджида в чувство.

Для большего успокоения во дворец к султану был вызван австрийский посол, который вновь подтвердил ранее сказанные слова о нежелании Австрии выступать единым фронтом с Россией против Стамбула, чем окончательно успокоил властителя сераля.

Все это время венский дипломат отчаянно лавировал между Сциллой и Харибдой. Испытывая сильное давление со стороны Лакура, угрожавшего поддержкой Францией претензий Сардинского королевства на Ломбардию и Венецию, являвшихся австрийскими владениями, дипломат слал Меншикову письма с пониманием и одобрением политики русского царя.

Перед самым отплытием «Громоносца» из Стамбула на борт корабля прибыл Решид-паша. Министр передал ему слова султана, готового издать новый фирман, дающий гарантии греческому патриарху на все, что желает царь для православной церкви, и даже специальный договор с Россией, уступающий ей место для построения русской церкви и странноприимного заведения в Иерусалиме.