Качели судьбы

Дубровин – невысокий, коренастый, лет около пятидесяти, с пристальным открытым взглядом и глуховатым голосом. Он был, как уже знал Кандауров, старостой литстудии и, что теперь выяснилось, другом Климовых. Майор чувствовал к нему симпатию и подумал, что этот человек может быть ему хорошим помощником. Анатолий Васильевич уже рассказал, что в роковую субботу не успел вернуться из командировки. Он работал в пуско-наладочной лаборатории одного института, часто выезжал вместе с бригадой по вызовам заводов, где стояло их оборудование.

– В чём же были ваши политические разногласия? – спросил Кандауров, сделав ироническое ударение на слове «политические». Что за время настало! Каждую семью нынче будоражат политические страсти: отцы – консерваторы, дети – демократы, внуки – юные бизнесмены с криминальным уклоном… Что же говорить о большом коллективе, таком, как литстудия!

Дубровин уловил и принял иронию, тоже улыбнулся.

– Вы правы, конечно, «политические» – это сильно сказано. Если в двух словах, то так: меня восхищал несколько лет назад своей смелостью и раскованностью журнал «Огонёк», я и сейчас его поклонник. А Лариса Алексеевна и её муж всегда читали и «Огонёк», и мои любимые газеты «Московский комсомолец», «Московские новости», но и другие, альтернативные – газету «Литературная Россия», журнал «Наш современник».

– И что, получалось?

Дубровин немного смутился:

– Вы знаете, через некоторое время я понял одну вещь: во всём. Сейчас происходящем, есть самые разные стороны. А я, возможно, и правда был закольцован вокруг одной позиции, может быть даже не собственное мнение имел, а навязанное… Путано я, наверное, говорю. Но, главное, Лариса Алексеевна одного добилась – я теперь стараюсь читать разные издания и составлять своё мнение.

Наверное, разговор поворачивался на какую-то боковую, не самую важную тропу. Но всё же Кандауров поддержал его, надеясь и здесь увидеть подсказку, нужный поворот. Кто знает, что пригодиться, розыск ещё в самом начале.

– Для вас, значит, мнение Ларисы Алексеевны не прошло даром. А что можно сказать о других студийцах?

Его собеседник пригладил редеющие волосы.

– Да, я оказался не одинок.