Необыкновенная история обыкновенного кота

Глоссер, то самое "огромное уличное чудовище", из-за которого мать Фипса – чистокровная сиамка – умерла при родах на операционном столе в бесплатной ветклинике, приходился Фипсу никем иным, как родным папулей. Об этом Фипс, конечно, промолчал, среди мужской кошачьей братии считалось чувством дурного тона, козырять своим родством по отцовской линии. Если ты кот, то ты сам чего-то стоишь, или не стоишь ничего. Толи хмель совсем забрал его бедовую голову, толи рыжий страдалец в самом деле был доведен до отчаяния, но Фипс неожиданно для себя ухватился за эту возможность.

Тимми посоветовал ему пойти отоспаться, а в полночь прийти на встречу в Парк Легкой Наживы.

Придя домой, Фипс молча улегся в свою обшарпанную коробку. Видя его гнетущее состояние, Жанин даже не раскрыла рта. Напротив, будто почувствовав неладное, молча притулилась рядом, прижавшись к его спине огромным теплым животом, и принялась вылизывать ему холку. От такого неожиданного перемирия решимость Фипса еще сильнее окрепла, но теперь к отчаянию примешивались нотки нежности, ощущение моральной поддержки со стороны супруги и желание сделать ее, наконец, счастливой.

Так, умиротворенный, Фипс задремал, а когда проснулся, не оставалось времени даже вылизаться как следует.

Он несся, как угорелый, боясь опоздать, но напрасно. На месте встречи пока вырисовывался лишь нелепый силуэт бармена.

"Я спецом пришел пораньше, чтобы представить тебя, – слегка задыхаясь, проговорил Тимми.

Он помолчал с минуту. Потом продолжил.

"Если бы мир не был устроен так погано, я никогда не посоветовал бы тебе связываться с Глоссером. Но ты ведь и без меня все знаешь. – Он покопался в кармане своего блестящего барменского жилета и достал баночку с какой-то вонючей мазью. – Вот держи, это обманка для собак, пригодится на деле".

Мазь и в самом деле воняла псиной. Фипс слыхал про такие штуки, но никогда не думал, что придется пользоваться самому.

Минут через пять из кустов позади них выступили и нависли тени.

Он вспоминал все это спустя четыре часа, мчась, как угорелый, по переулку: и презрительную усмешку Глоссера, и ободряющие взгляды Одноглазого. Но теперь, настигаемый здоровенным мастино, он просто не мог понять, как ухитрился вляпаться в такое дерьмо.