Цвет полевой. Книга I. Табия

], деревеньке с пожилыми староверами в пять дворов. По теперешнему – за старую веру и на дыбу можно попасть. Потому старички сторожились. Чужих не привечали и сами никого не трогали. Деваться им было некуда. Барину рыбу на продажу выращивали, раз в месяц на двор возили. На том повинность их и заканчивалась.

Деревенька стояла в низине, окруженная древним хвойным лесом. Здесь же был пруд. Прежде, на его месте, протекала речка – Красавка. Когда – то, кипела здесь жизнь: сорок дворов, детки, хозяйство. Все было. Теперь быльем заросло, тиной затянуло.

Речки – кормилицы не стало и подались, бедовые, кто – куда: в скиты, да поближе к людным местам.

Макаровна остановила лошадь у последнего дома по проулку, слезла с саней. Калитки не было. Во двор, с небольшим (на две комнатки) деревянным домом, по свежему снегу – проторена дорожка. Оттуда, ей на встречу вышел рослый, плечистый, старец. Борода, седой куделькой[33 - Куделька – кудрявый волос.] доходила до колен. Голова – белый лунь. Брови кустистые скрывали колючий, пронзительный взгляд.

Без шапки, в легком сюртучке, в лаптях с оборками – словно сказочный Баян из древних песен, явился он.

Женщина поклонилась в пояс:

– Здравствуйте Вам, дедушка Веденей! Многие лета! – сказала и заробела. Веяло от старца силищей, что сердце заходилось замирая. Да не той, что у бойцов в избытке, а словно «стержень» в нем был крепкий, что не у каждого человека есть.

В этой деревеньке только старики и жили. Рыбу на хозяйский двор возили по – очереди. Коли пора приходила Веденею ехать – вся детвора с округи, на купеческом дворе толпилась – на дядьку бородатого посмотреть.

Пока разгружали поклажу, старичок ребятне свистульки мастерил или сказки сказывал. Дворовых холопов не любил, но и по – напрасну, не притеснял.

– Не робей, не обижу. – раскатисто сказал дед. Словно мысли прочитал.

Аннушка смелее посмотрела на старца, ответила:

– Отче! Болезного привезла. Волки на нас напали, слыхал небось?

– Слышал, все слышал, детонька.

Деловито подошел к саням, сунул большие руки в сено и достал из него Антипыча.

Тот заволновался:

– Что ты, батюшка! Я сам пойду! Беспокойство – то какое! – загалдел болящий, пытаясь выскользнуть из цепких рук.

Седой засмеялся, ответил:

– И я молод был, не по себе сосну рубил!

Легонько, словно куренка, понес ношу в дом.

Вернувшись, сказал Анне:

– К полнолунию приезжай проведать. Господь с тобой!

Молодка выгрузила из саней четыре корзины с провизией.