Мелания

И почему я не могу противостоять ей, моей ужасной матери?

– Столько, сколько нужно, – уныло боромочу почти что про себя, в лучших традициях нашей семьи ногой отодвигаю стул и сажусь рядом с Киром. Тот, с отвращением взглянув на меня, продолжил смотреть в окно, его голову, скорее всего, занимала мысль о новом возможном преступлении. Как обычно.

Иногда я думаю, зачем ему это? Зачем убивать невинных, мучить несчастных? Сначала я думала, что всё это ради денег, но когда выразила свою мысль братцу, тот лишь рассмеялся мне в лицо, напомнив ржание старой кобылы.

В следующий раз, когда он вернулся с окровавленным ножом, я взглянула в его глаза. Там царило удовольствие, счастье от проделанной работы. Тогда я поняла, что труд даже если и доставляет человеку удовольствие, это не значит, что труд идёт во пользу общества.

– Мелания! Не дерзи матери! Значит так, – выкинув недоеденное яблоко в окно, она встала и нависла надо мной. Массивные груди так и норовили прилипнуть к моему лицу. Противно. Так она показывает свою власть.

Не люблю, когда она так делает: в последний раз, после приказа матери в такой злобной форме, я чуть не погибла, – Киру требуется помощь.

– И? – надеюсь, я здесь не причём, – Я-то что могу сделать?

– Мелания! Ты. Поможешь. Киру. Ясно?! – она медленно дышала, при каждом её выкрике мне приходилось вдыхать омерзительный воздух. Но я не буду её марионеткой. Встав со стула, который с грохотом упал, смотрю ей в глаза.

– Ну уж нет! Не в этот раз. Я не буду ему помогать, – виновник этой ссоры даже не обращал внимания на нашу словесную баталию: Кир всё также смотрел в окно, подперев голову руками.

Как же он меня достал!

– Ах ты ж! Ду-ура! Посмела матери дерзить? – последовала звонкая пощёчина. Уверена, след её уродливой руки краснеет сейчас на моей щеке. Приложив руку к тому месту, чувствую жжение. Одинокая слеза коснулась моей руки. Я проиграла. Опять.

***

Снимая джинсы замечаю на ногах шрамы, что красуются на всём моём теле: следы маминой злости, моих неповиновений.

Большинство из них я получила в шесть лет, когда мать уличила меня в подкармливании соседской кошки.

Выходя на улицу, я всегда замечала одного и того же котенка, рыжего, беззащитного, с каждым днём становившегося всё более облезлым и тощим. При взгляде на него в груди ныло, и я невольно сравнивала нас: оба брошенные судьбой, оба сломленные. Да, уже в шестилетнем возрасте, я поняла никчемность своего существования.