Шанталь

Тонкие, словно паутина, с причудливыми узорами из цветов и экзотических птиц, с золотой и серебряной нитью… Разве возможно сейчас перечислить все, чем нам приходилось заниматься с раннего утра до поздней ночи?

Воспитанницы вроде меня, которых благородные родственники до поры до времени отсылали на попечение монастырских сестер, также принимали непосредственное участие в жизни ставшего родным монастыря. Помимо общих дисциплин, предполагающих обучение правилам этикета, танцам, искусству вести беседу, ведению хозяйства и многому другому, что считалось необходимым знать каждой представительнице знатного рода, нас обучали азам врачевания, сбору лекарственных растений, приготовлению лечебных отваров и мазей, варке мыльных настоев и изготовлению церковных свечей.

В этом году мне исполнилось четырнадцать лет, и на свой день рождения я получила сразу два подарка. Один был от сестер, сплевших мне воротник на платье, позавидовать которому могла бы и сама мадам Монтеспан, вот уже много лет являющаяся главной фавориткой короля и матерью многих его бастардов.

Ну а второй… Тут, пожалуй, без подробностей не обойтись. Вот как это было…

Мать-настоятельница отбыла на неделю в родовой замок Жуайез в Тулузе в связи с крестинами своего десятого племянника. В ее отсутствие все несколько расслабились и уже не так усердно хватались за работу.

Так уж вышло, что, выполняя одно из множества поручений, я совершенно случайно стала свидетельницей странного разговора между старшей сестрой и садовником.

Тот умолял ее оказать лечебную помощь кому-то из своих знакомых, но она, к моему великому изумлению, ответила категорическим отказом. Я видела отчаяние на лице человека, которого знала большую часть своей жизни, а потому, дождавшись ухода монахини, сама подошла к нему. Мужчина растерянно стоял посреди огорода и неосознанно мял свою шапку.

– Что случилось, Гийом? – Я искренне полагала, что смогу быть ему полезной.

Садовник подскочил от неожиданности, но, увидев, кто перед ним, облегченно улыбнулся:

– А, это ты, постреленок? Я чуть Богу душу не отдал, думал, мать-настоятельница вернулась. – Он отряхнул шапку о колено и, нахлобучив ее по самые брови, собирался уйти, но я преградила ему дорогу:

– Гийом, не пытайся увильнуть, я же вижу, что что-то случилось.

Он и не пытался, так как по собственному опыту знал, что я теперь ни за что не отвяжусь.