Колючка

– Ваше Высочество, – Балин глубоко кланяется, – для меня было великой честью сопровождать вас. Я лично передам королеве ваши слова.

Спустя несколько минут все солдаты уже на конях и скачут домой, оставляя за собой плотное облако взбитой копытами пыли, плывущее над дорогой.

Валка садится в карету, оглядывая все будто в первый раз.

– Желаю, чтобы ты убрала свои вещи, – говорит она, неприязненным взмахом указывая на свертки ткани в уголке моей скамьи.

Я недоуменно смотрю туда и вижу свою дорожную накидку и подаренный королем теплый плащ, который был на мне в день отъезда.

– Разумеется.

Валка фыркает и садится рядом со мной, оставляя вторую скамью пустовать.

– А где Лаина? – удивленно спрашиваю я, когда Мелькиор и Филадон поднимаются в карету и устраиваются напротив нас.

Валка раздраженно перебирает пальцами.

– Я отослала ее обратно. Она грубила и ничем особо не помогала. Не было нужды везти ее дальше.

Ну конечно. Я смотрю в окно и больше не заговариваю. Лаина рано или поздно заметила бы неладное. Теперь Валке ничего не грозит.

Принцесса и ее лорды оживленно беседуют все утро, то и дело касаясь дворцовых забот Менайи.

– Вы упоминали нездоровье принца Кестрина, – замечает Валка, когда разговор ненадолго затихает.

– Ему неожиданно стало дурно с месяц назад, – рассказывает Филадон, – когда наш король гостил у вас.

– Накануне он выезжал охотиться, и вдруг… – вступает в рассказ Мелькиор.

– За принцем ходят лучшие целители короля, – продолжает Филадон, будто никто ничего не говорил. Непонятно, зачем было так перебивать Мелькиора. – Они заверили нас, что он поправится.

Хоть что-то хорошее.

Мелькиор любезно улыбается, но слегка поджатые губы все же выдают, что пренебрежение Филадона не ускользнуло и от него.

– Хворь принца Кестрина несколько походила на ту, что забрала нашу королеву. Мы поначалу боялись, что потеряем и его тоже.

– То есть королева умерла неожиданно? – спрашивает Валка.

Мелькиор кивает:

– Слегла одним днем, а уже другим ее не стало, дражайшая леди. Королевы лучше нее у нас не было никогда.

Филадон согласно кивает, но в тяжелом взгляде сквозит раздражение.