Удар отложенной смерти

В обоих случаях – не какое-нибудь там напыление, а именно золото девяносто восьмой пробы…

Андрей приподнялся, проведя карандашом по строчкам заявления Тимохиной. Слова он произносил отчётливо, как всегда. Его поставленный голос ученика капеллы и студента театрального института от волнения не менял тембра.

– Я, кстати, с обоими этими заявителями познакомился. В сейфе у меня лежит ещё штук десять таких документов. Обязуются после кремации вернуть слиток, но не возвращают.

– Вот так, запросто? – Петренко в третий раз перечитал заявление Михеева.

 – Вижу, гражданин пишет – угрожали?

– Да, там есть, где человека к стенке припереть. В кабинетах-то всё чинно и вежливо, а чуть за угол зашёл – и крепкие ребята тут как тут. И мужчину, и женщину под угрозой расправы вынудили подписать акт о том, что слитки им отданы. Они в тот момент рады были, что хоть в живых остались. Но потом всё-таки решили вопрос поднять. То же самое в различных вариациях в десяти других заявлениях. Кому грозили не отдать урну, кому – расправиться с детьми, кого – лично тут же оприходовать.

И я уверен, – Андрей снова достал сигареты, зажигалку, – что подавляющее большинство граждан вообще не заявляют об этом в милицию. Жизнь, как говорится, дороже.

Тонкий, но загрубевший от занятий карате палец Озирского щёлкнул курком зажигалки. Потом она исчезла в одном из многочисленных карманов.

– Так твой человек не выяснил, с кем связана эта контора на Шафировском? – Захар отложил заявление, датированное вторым декабря.

 – И о слитках с тех пор – никаких сведений?

– Никаких. Бабуля Тимохина потом и вовсе отказалась от своей жалобы.

– А Михеев? – спросил Петренко.

– Тоже!

Озирский резко выдохнул дым. Как и остальные, он кинул взгляд на часы – массивные, с круглым циферблатом и блестящими стрелками. Склёпанный из алюминиевых пластин браслет очень шёл Андрею.

– Ясненько. Так кто выплавляет золото? Удалось узнать?

Горбовский, между прочим, отметил, что почти семь. Надо всё-таки Андрею дать помощника.

Но при Петренко назвать фамилию Минца – всё равно что помахать под носом у бешеного быка кумачовым полотнищем. Единственный, кого одинаково любили Захар и Геннадий, – Андрей Озирский – был вынужден лавировать между ними, взваливая основную работу на свои плечи.

Захар покосился на зама, и тот откровенно поморщился, словно разжёвывая горсть недозрелой клюквы. Горбовский читал мысли Петренко: «Дети начальника не могут без Минца.