Операция «Купюра»

Скажет, что ничего не видела, не знает; и придётся отваливать не солоно хлебавши.

Лариса поставила на стол глубокую тарелку с супом, сама села напротив пасынка. Придвинула к нему сухарницу с хлебом, плотнее завернулась в свой необъятный платок. Грачёв посмотрел на неё внимательнее и заметил седину в рыжих крашеных волосах, морщинки под глазами, обиженно опущенные вниз уголки когда-то свежих, сочных губ. Руки у неё были тонкие, с косточками, как у девчонки. И сейчас, как всегда, на левой – тонкое обручальное кольцо, а на правой – старинный перстень-роза чернёного серебра…

– Кушай, Сева.

 – Лариса сказала это машинально, не подумав, потому что уговаривать его не приходилось. Он ел так, словно голодал неделю. – Тебя с купюрами загоняли?

– Угу, – кивнул Грачёв с набитым ртом. – Я много рассказывать не буду, потому что сам ничего не понимаю. Сегодня к трупу приехал, а хотел ведь с человеком по делу пообщаться. Теперь к свидетелю надо ехать, причём срочно. Я потому и порю горячку – боюсь, что это не последнее убийство…

– О, Господи! – испуганная Лариса сжалась в комочек на табуретке.

 – Уже убивать начали из-за этих денег? И зачем только вообще реформу провели, не понимаю…

– Значит, нужно было. – Грачёв подчистил хлебом тарелку. – Хотели отсечь наличку, скопившуюся в теневом секторе. Так они теперь ищут людей, которые под свои декларации им деньги поменяют, не вызвав подозрений. Этот художник, которого сегодня убили, считался высокооплачиваемым. Он большую сумму мог отмыть разом, а потому, вроде, ценить его должны были.

Но, видимо, рассудили, что безопасность дороже.

– Севочка, ты только будь осторожен, когда к свидетелю поедешь! – вконец перепугалась Лариса. – Прошу тебя… И не торопись, когда ешь. Ты глотаешь горячее, плохо пережёвываешь. Испортишь желудок себе, как папа. Тот тоже за всю свою жизнь нормально ни поел ни разу…

– «Кто долго жуёт, тот долго живёт!», говорит баба Валя, – напомнил Грачёв. – А я вот не считаю, что нужно гнаться только за количеством прожитых лет.

О качестве тоже иногда думать надо, как ты считаешь? Вот отец до пятидесяти семи не дотянул, но разве это его как-то порочит?..

Лариса промолчала, и Всеволод пожалел о своих словах, увидев в её глазах слёзы. Он принялся за второе блюдо, рассеянно прислушиваясь к бормотанию радио на стене, и тут же опять разозлился. Сам тон передачи показался ему наглым, хамским, вызывающим, словно журналист любой ценой хотел нарваться на скандал.