Большая книга тёмных сказок Руси

Много ли мало ли прошло с той поры лет, а ходили слухи по свету белому, мол, бродят по городам и весям два скомороха-непотребника: один мужик мужиком, а другой пацан пацаном. И супротив власти песни бунтарские поют. А писари слова тех песен записывают и царю-батюшке докладывают. Но царь-батюшка дюже милостив, скоморохов тех не трогает и другим трогать не велит. Ну, а ежели по секрету, то мужик мужиком – это наш Макарушка, ведьмин сын. А пацан пацаном – это балахоном скоморошьим обвешана его дочка Смеяна, и не разберешь чи отрок она, чи баба.

А ты спи, Егорка, сказка не конторка,

она как прочтется, так и скроется.

Засыпай, тебе в писари надо готовиться.

– Ну дед, расскажи всё до конца. Смеяна так уродиной и осталась?

Да нет, ну что ты внучок! Она как вместе с тятей первую же его бунтарскую песенку спела, так её лицо и здороветь начало, а слёзы стали чистыми, светлыми, на водичку похожи, только солёные, как и твои.

На железном столбе,

на высоком тереме

сидит кот, раскрыв рот,

а в его рот народ идёт

по одному, толпой, рядами,

и маленькими стадами.

Зачем идёт – не знает,

но идучи, рыдает.

Ой ты, кот-коток,

род людской занемог

от тебя усатого!

Жизнью полосатою

жили мы, страдали,

смертушки не знали,

сеяли, пахали,

баяли, бывали

на далеких берегах

да на северных морях,

на Сибирь смотрели свысока,

и слагали про Ивана-дурака

сказки, небылицы.

Вот ты глянь на наши лица.

Но кот Баюнок,

поджав маленький хвосток,

на народ не глядел,

а всё ел его и ел,

да песни дивные пел:

что ни песня, то обман.

Вот такой у него план!

И чем злее был тот кот,

тем покорней шёл народ

ему в пасть, ему в рот. Вот.

А коль узнали вы себя в народе том,

не пеняйте на царя, что стал котом!

– Дед, а дед, а ведь царь то Берендей добрый был.

– Ну что ты внучок, где ж ты царей добрых видел? Они лишь к своим родным детям и добрые. А народ от них ревёт да плачет, но для царя и это ничего не значит.

– А Смеяна вышла замуж?

– Да кто ж её знает? Может и вышла когда. Но мы об том брехать не будем. Ведь ежели по совести рассудить, то и Макару еще раз жениться было бы не грех.

– А его жена Перебрана по Макару разве не плакала?

– Плакала, внучок, плакала, но столько плакала, насколько её царская воля позволяла – не более и не менее.

– Как это?

– Подрастёшь, поймёшь. Всё, моя рыбка, конец сказки.