Прелюдия к большой войне

В комнату вбежала Елена, упала рядом с кроватью, схватила его руку, сжала, стала осыпать поцелуями.

– Что с тобой? – в ее голосе была тревога.

– Голова опять болит, – сказал Николай. – Ничего страшного.

Он попробовал улыбнуться, но на лице получилась какая-то гримаса, будто уголки губ треснули, раздвинулись больше, чем им положено природой. Так раздвигаются губы у Щелкунчика и еще у того человека из французской книжки, которому уголки губ разрезали до самых щек. Зато он всегда мог смеяться. Николаю сейчас было совсем не до веселья не только из-за того, что голова раскалывалась.

В нос ударил противный терпкий запах. Лейб-медик Евгений Боткин протянул ему стакан со снадобьями, которые он всегда держал рядышком на тот случай, если у императора опять разболится голова. Вероятно, в комнате врача в шкафу вместо бутылок с винами и коньяками стоят бутылки с этим снадобьем.

Николай пригубил стакан, сделал сперва маленький глоток, потом запрокинул голову и, влив в рот содержимое стакана, быстро проглотил.

Когда-то он нежился в постели до двенадцати. Теперь он не мог позволить себе такой роскоши. Вставать приходилось гораздо раньше. На полдень намечалось заседание Кабинета министров, на котором он обязан был присутствовать. В повестке дня значилось обсуждение вопроса о посылке ко двору негуса Абиссинии Менелика II дипломатической миссии.

Снадобья Боткина уняли головную боль, а чашка крепкого абиссинского кофе прогнала сон.

Запасы кофе были просто неограниченными. Николай шутил, что может открыть лавку с колониальными товарами, где будет продавать кофе, и неплохо на этом заработать, поскольку негус готов был прислать в знак признательности российскому императору все, что угодно, помня ту помощь, которую Николай оказал Абиссинии в войне с Италией.

Формальным поводом для начала войны послужило заявление Италии о том, что она опасается за участь своей Эретрийской колонии, граничащей с северными провинциями Абиссинии.

Помощь абиссинцам стала одним из первых серьезных внешнеполитических решений молодого императора.

«Мой великий друг, – писал ему благодарный абиссинский негус, – проси от меня все, что хочешь.