Танец на тлеющих углях

Его душа ныла по настоящему делу, а приходилось заниматься постыдной мелочовкой.

Если бы он воспринимал действительность философски, как призывал адвокат Алик Дрючин, он бы понял, что ничего страшного не случилось, жизнь выкидывает и не такие коленца, что женщины охотно прощают… частных детективов, окутанных романтической дымкой тайны. А тем более художницы, у которых без меры развито воображение. Но Шибаев не умел принимать действительность философски – для этого он был слишком реалистичен, а потому испытывал сейчас ярость и беспомощность Самсона, расставшегося со своими кудрями.

Он поминутно набирал номер банкира, но тот словно умер.

Он подумал вдруг, что так и не увидел ее картин. Не увидел канатной плясуньи с красным зонтиком. И снова замедлил шаг, с трудом удерживая себя от рывка обратно, к ней, испытывая горькое сожаление, что может вообще никогда их не увидеть. Он не сумел бы выразить словами то, что чувствовал. Ему казалось, что картины – приоткрытая дверь в ее жизнь, она сама, ее суть в чистом виде.

В творчестве притворяются реже, чем в жизни, или не притворяются вовсе, и, увидев их, он бы понял про нее что-то новое, что сблизило бы их…

Вот так примерно он чувствовал.

Ему не хотелось встречаться с Аликом. Адвоката, к счастью, на общей территории не оказалось. На экране компьютера белела его записка, и Шибаев, не читая, сорвал ее и сунул в карман. Пальцы нащупали другой листок. Ирина уже в прихожей протянула ему нацарапанные наспех на случайном клочке бумаги номера своих телефонов – мобильного и домашнего.

Она не спросила его телефон, словно хотела сказать – твоя свобода при тебе, звать тебя я не буду, захочешь – придешь сам. А я буду ждать. Он смотрел на листок со знакомыми цифрами из ее записной книжки, той, с которой она когда-то сидела в «Белой сове», и тогда между ними все было предельно ясно, вернее, ничего еще не было.

Шибаев поработал с документами, которые давно следовало привести в порядок. Работа нудная, не первостатейной важности, но ему требовалось занять себя хоть чем-то, а еще выразить таким образом недовольство собой и складывающейся ситуацией.

Вроде как наложить на себя епитимью.

Он позвонил ей около шести вечера, не выдержал. По мобильному она была недоступна, а домашний молчал. Он, не желая смириться, набирал номер снова и снова и слушал бесконечные длинные сигналы и бесстрастный голос автоответчика…

– И как она? – спросил полный нетерпения Алик Дрючин вечером, когда они сидели на кухне Шибаева.