Бородавки святого Джона

Как в источник ясный, над которым

Путник наклоняется страдой,

Видя с облаками и простором

Небо, отраженное водой…[2 - Георгий Иванов.]

Она слушала, не сводя с него сияющего взгляда, а он думал, какое счастье, что ей это доступно, несмотря ни на что…

Она была жадной, его подруга, жила взахлеб, не обременяя себя химерами. И с ней, такой жадной, бессовестной, полной веселой злости, он казался себе молодым и дерзновенным, его обычная осторожность изменила ему.

– А твой муж? – спросил он однажды.

– Ничтожество! – ответила она жестко, и он отвел глаза.

– Выходи за меня, – сказал он как-то полушутя-полусерьезно, испытывая непонятную робость.

Она рассмеялась, что задело его.

А потом он увидел ее с другим и почувствовал такую боль, что потемнело в глазах. Ему бы бежать, поставить точку, развязаться, но было поздно, наверное.

Он становился постылым и чувствовал это: она скучала и откровенно грубила.

Он помнит, как она кричала… Святая превратилась в фурию! Она выплевывала непристойности, а он подыхал от похоти! Он сгреб ее, они упали на ковер, он рвал с нее одежду…

– Ничтожество! – закричала она в бешенстве, и он опомнился. На полу валялись их вещи, опрокинутая китайская ваза, он увидел себя в зеркале – растрепанный, с красным лицом и трясущимися руками, и его передернуло.

Она ушла, хлопнув дверью. А он остался, жалкий, уничтоженный…

…Он следил за ней и ее любовником, он стоял под ее окнами, он ждал. Решился поговорить, воззвать к разуму, приполз на коленях, хотел сказать… он так много хотел сказать ей!

А она ударила в ответ. Она закричала: «Ты! Ничтожество! Пошел вон!»

И тогда, не помня себя, он шагнул к ней. И впервые в ее глазах появился страх, который подстегнул его…

…Третий день он пьет. С ужасом просматривает местную газету и смотрит новости.

Он вылил остатки коньяка в стакан, выпил залпом. Поднес к глазам руки, с силой сжал и разжал пальцы. Кажется, заплакал…

Встал, пошатываясь, и побрел в спальню. Рухнул, не раздеваясь, на кровать.

А музыка все гремела.