Эпохи холст – багряной кистью

В реальной истории осколок от разорвавшегося японского снаряда, попав в живот командира «Ретвизана», вызвал у того контузию брюшной полости. Надо сказать, что это боль… сначала дикая, потом сильная, ноющая, пульсирующая, которая вторгается в мысли, мешая нормально и правильно думать, принимать адекватные решения.

И будучи в муторном состоянии, по-прежнему наблюдая расстройство и отсутствие какого-либо видимого управления эскадрой, Шенснович позволил «личному» повлиять на «общее» – отдаёт приказ уходить в Порт-Артур, по сути, и тем самым увлекая за собой остальные корабли.

В итоге долгий и упорный бой сошёл к бездарному бегству.

Тут ещё можно добавить, что лично у Шенсновича было разрешение Витгефта «при неприятных обстоятельствах возвращаться»… как и у всей эскадры – вплоть до интернирования.

Однако в нашей истории подобные вольности адмирал Витгефт не раздавал за категорическими запретительными «подзатыльниками» из Петербурга… от самого государя.

Но имеем то, что имеем – люди те же… Ситуация практически такая же, и сумела она (сука) подойти к такому же критическому порогу.

Поэтому вернёмся к тому, о чём не знал командующий Объединённым флотом Японии Хэйхатиро Того. К тем частностям трагической неуверенности и упрямого долга, от которых зависели жизни и смерти, судьба первой Тихоокеанской, и как бы ни всей войны, и…

И, пожалуй, оборвём. А то и так в конце с пафосом переборщили.

«Ретвизан»

– Не гневите бога, Эдуард Николаевич!

Заподозрить в малодушии командира после таранной атаки, пусть и не удавшейся, старший офицер не мог.

А тут ещё вдруг это его объявление:

– При наличных повреждениях нам остаётся только возвращаться в Порт-Артур.

Командир «Ретвизана» каперанг Шенснович, оставаясь в боевой рубке, не находил себе места, кривясь, морщась от боли. Встанешь – шатает. Сядешь – щемит, не усидеть.

Резь, закрутив в узел кишки, прорывалась то рвотными, то гальюнными спазмами.

Для него специально притащили тяжёлое кресло из кают-компании – вот только так, привалившись, полуприсев, было более или менее терпимо. И немного возвращалась ясность мысли, а с ней досада и какое-то опустошение.

Его порыв – на прорыв не поддержали!

Того перекрыл южные румбы очередным охватом, и избитая эскадра снова «под ножом».