Сектор

– Вы хотите, спросить, как мне не стыдно держать на одной полке рядом с библией, «Капитал» Маркса, работы Ленина и другую, не подобающую этому месту литературу? – Обратился отец Андрей к Фёдору, взяв в руки одну из книг с полки и передовая ее своему гостю. Молодой человек взял ее и, прочитав название, уже в полном смятении медленно опустился на диван.

– Ничего не понимаю.

– Дайте-ка мне полюбопытствовать, «Майн Каф» А. Гитлер. – Взяв книгу в руки, прочел название Павел Иванович. – Да, батюшка, у нас большой оригинал!

– Зачем Вам всё это? – Спросил Федор.

– Сейчас попробую объяснить, вот только заварю чаю. Какой Вам нравится, чёрный, зелёный? Сам-то я редко чайком балуюсь, предпочитаю простую воду. А для гостей держу. У меня даже с жасмином есть, не желаете? – Предложил батюшка

– Благодарю, – доктор улыбнулся, потирая в предвкушении руки, – давайте уж холодненькой родниковой, от жары и жажды только она и спасает, и тебе, Федор, рекомендую.

– Спасибо, но я бы выпил чаю зеленого, если можно.

Пока отец Андрей готовил напиток, и разливал его по чашкам, Федор украдкой и с неподдельным интересом рассматривал батюшку. Лет пятидесяти с гаком, когда-то черные смоляные волосы и борода теперь побиты сединой. Мужественное красивое лицо не портил шрам, протянувшийся с правой стороны лба до самого подбородка. «Если бы не ряса, – вдруг подумал практикант, – Никогда бы ни подумал, что это священник. Он скорее похож на благородного разбойника, только серьги в ухе не хватает».

– Вам не понятно, как служитель культа может читать подобную литературу? Видите ли, я глубоко убеждён в том, что любая информация об истории нашей цивилизации и людях, так или иначе творивших эту историю, не должна бесследно исчезнуть.

Будь то Гитлер или Шекспир, Христос или Ирод. Тот, кто забудет свою историю, обречён снова и снова повторять её, совершая одни и те же ошибки, а это путь в прошлое, топтание на одном месте, а подчас и возврат в смутные времена.

После этих слов лицо батюшки помрачнело, пальцы сами собой сжались в кулаки.

В его взгляде застыла безграничная боль человека, пережившего в своей жизни что-то нестерпимо ужасное, несчастье, которое невозможно заставить себя забыть.

– Знаете, – продолжил отец Андрей, возвращаясь в действительность, – однажды я стал свидетелем такой, как мне показалось, дикой сцены. Один мой очень хороший друг, добрейшей души человек, любящий свою семью, своих детей, да и вообще людей, стал отчитывать своего девятилетнего сына.