Супер сайз. Двойной удар

 – Тебя будут звать, так как я хочу. Кстати, я буду великодушен. Зарплату ты все же будешь получать. Долг буду списывать из премий и за услуги определенного рода.

– Обрыбишься,– вспыхнула щеками Прасковья. Имя красивое, Паня, значит. Ну – ну. Злючка, ноздри раздувает. А она не такая уж и страшная. – Мы про услуги не договаривались.

– Ах ты, маленькая извращенка,– наслаждаясь ее эмоциями хмыкнул я, склонившись к пунцовому маленькому уху моей жертвы.– Я имел в виду сверхурочные и работу в выходные. А ты о чем подумала, пухлая ты бесстыдница?

– Об сверхурочных и подумала,– жалко пролепетала Паня.

– Да, а мне показалось… Сиськи у тебя, кстати, ничего такие,– ухмыльнулся я, выпуская ее из зоны своего влияния. – Я подумаю над твоим предложением.

– Вы скот,– хрипло и зло выплюнула Параша.

– Это я уже слышал не однажды. Ничего нового,– нервно хмыкнул и пошел к двери, не оглядываясь. – Завтра в семь. Не опаздывай, котлетка. Иначе накажу. У меня в шкафу лежит плетка, которой я порю нерадивых сотрудников.

– Когда я вырасту, у меня тоже сиськи вырастут,– донесся из мрака квартиры басовитый шепот. Подслушивали, значит эти личинки сатаны. Они мне не понравились, от слова совсем. Но девчонка показалась мне жутко знакомой. Отмахнувшись от идиотских мыслей я зашел в лифт, нажал на кнопку партера и…

Прасковья

– Мам, там это, ну…– я вздрогнула, и наконец отвела взгляд от захлопнувшейся за мамонтом двери.

– Вов, давай позже, – вздохнула я, сделала шаг в сторону кухни и обмерла на месте от жуткого, сверхъестественного воя, несущегося из коридора.

– Ты сказала, позже,– напомнил барахтающийся в моих цепких ручонках отпрыск.– Да ничего ему не будет, дядьке этому. Ну, почти ничего. Мы с Вареником там кнопку первого этажа немного усовершенствовали.

Я больше не слушала сына, выскочила в подъезд и бегом ломанулась по ступеням вниз.

Мой новый начальник сидел на ступенях, и сначала я не узнала в ужасном гуманоиде цвета первой майской зелени, самоуверенного и хамоватого красавца. Слишком растеряно существо, сидящее на лестнице трясло головой и терло, отчего – то, слишком красные глаза. И не могла же краска так изменить Глеба Егоровича.