По ту сторону

Маркиз Дет Сад ушел в небытие, и бабушка взялась за мой откорм и воспитание.

Мы много гуляли, бродили по городу, с большим энтузиазмом изучали его географию.

Был солнечный апрельский день. Мы вышли из автобуса, остановились у красивой новостройки.

– Смотри, твой новый дом, – сказала бабушка и хитро улыбнулась.

Фасадом пятиэтажка выходила на тайгу, а тылом на большой покатый холм. С него стекала юная березовая роща.

– Иди за мной! – скомандовала бабушка на своем певучем языке и потянула меня за рукав.

Квартира показалась мне дворцом: диваны и кресла пурпурного цвета, гигантский эркер во всю стену, дубовый стол на терракоте ковра – все было залито янтарным светом. Лучи проникали сквозь паутину листвы, играли тенями, сплетали их в узор и делали пейзаж загадочно – подвижным.

– Ванная! – завопила я и бросилась навстречу гигиене.

Заплыв мой длился больше часа, и продолжался бы еще, не припугни меня бабуля, что если я не выйду из воды, у меня из ушей полезут вербные листья.

Таким образом, наша семья стала обладательницей отдельной двухкомнатной квартиры в живописном районе Урано-Секретенска.

Бабушку со всеми почестями спровадили на Украину, а меня на радостях – в ближайший детский сад. И потянулись долгие безрадостные будни.

Отец рассматривал телесные наказания как неотъемлемую часть воспитания и за любую провинность порол жестоко и с оттяжкой. С поникшей головой я слушала доносы воспитательниц, ловила блеск злорадных глаз и все больше ежилась, предчувствуя акт возмездия.

Бывало, в бой вступала мать, прикрыв меня своим роскошным телом. В такие дни доставалось обеим. Но рано или поздно порка заканчивалась, из меня выколачивалось очередное искреннее раскаяние, обещание не драться, не плеваться, не писать мимо горшка, питаться тем, что дают, и думать, думать, думать над своим паскудным поведением. Наука засовывать язык себе в задницу через нее же и вколачивалась.

С завидным постоянством отец изобретал все новые педагогические приемы, которые впоследствии осваивал на мне. Кончалось всегда одинаково – поркой и признанием моей полной несостоятельности.

Однажды из старой картонной пудреницы отец смастерил подобие копилки. Родители торжественно отслюнявили мне гривенник, и я тут же ощутила себя президентом собственного фонда.