Агнцы Божьи

А вот корку и с лица снимем, это тоже я тебе обещаю.

– Ничего, привык я уже к лику своему безобразному, – вздохнул Силантий. – Бинтами, марлей занавешивать мурло буду, из избы выходя.

– Да и ходить-то тебе куда? – хмыкнул старец, продолжая смазывать его тело. – Что тебе надо, всё принесут, поднесут и в рот положат.

– Да нет, в Самаре у меня ещё дела кое-какие остались, – снова вздохнул Силантий. – Вот решу их и с вами останусь.

– Дела-дела, всех дел не переделаешь, – с сомнением покачал головой Прокопий Силыч.

 – Мы помрём, а дела останутся.

– Нет, эти дела я не могу не завершить, – хмыкнул Силантий. – Они не только меня касаемы, но и людей других.

– Может быть, подсобить тебе как-то? – предложил старец. – Тебе ведь без меня никак не обойтись.

– Ты что, приколдовал меня к себе, Прокопий Силыч? – ухмыльнулся Силантий. – Иначе как понимать слова твои?

– А вот так и понимай, как слышишь, – вздохнул старец. – Это не я, а судьбина твоя тебя ко мне приколдовала. Ты теперь не можешь никак обходиться без настоек моих.

Утро, полдень, вечер ты должен употреблять их, тогда внутренности твои работать будут. И пропускать нельзя, сразу боли вернутся и в дугу тебя согнут.

– То есть я теперь к тебе привязанный, – буркнул Силантий. – Всем привязан – как душой, так и телом. Я тебя правильно понимаю, Прокопий Силыч?

Старец пожал плечами.

– Выбирать тебе, – сказал он. – Хочешь быть отвязанным, пожалуйста, воля твоя, голубок. Осядешь на корабле нашем, жить будешь, покуда я жив.

Выберешь путь иной, что ж, и на то твоя воля. Только скончаешься где-нибудь под забором, ибо никому, акромя меня, тебя не спасти.

– Хорошо, раз нет иного выхода, значит, дела свои буду доделывать, у вас проживая, – вздохнул Силантий. – Видать, эдак на роду моём написано.

– Вот и ладненько, – одобрительно улыбнулся Прокопий Силыч. – Я заранее предугадал выбор твой, потому и излечить тебя вознамерился. Ежели бы сомневался, то не взялся бы тебя выхаживать.

Я ведь чужих не лечу, только агнцев Божьих, так-то вот, Силантий…

* * *

Консисторский дьяк Василий две недели провёл в одиночной камере. И всё это время он ломал себе голову над тем, за что его арестовали и почему, не задавая вопросов и ничего не объясняя, посадили в острог.

Посадив в камеру, тюремщики словно забыли о его существовании. Скудную, малосъедобную пищу давали раз в день. Жестяную банку с водой приносили и ставили в камеру вместе с едой.