Твоя капля крови

Скорее всего, Кравец просто выводил свою службу из-под удара – на случай, если Лотарю письмо не понравится. Так дети в семье подсылают к отцу любимчика, чтоб признаться в общей шалости.

Кравец был постарше Лотаревой «золотой молодежи», сражался при Креславле, кажется, даже был ранен. Но теперь предпочитал, по его же словам, «предотвращать сражения, нежели сражаться».

– Как вы нашли свою родину после такого долгого отсутствия?

– Не такой спокойной, как ваши агенты, когда ее покидали, судя по донесениям. – Что ж, обойдемся без записки… – Порой у меня создается впечатление, что вы чересчур печетесь о моем спокойствии и не желаете ранить мои чувства плохими известиями из Бялой Гуры…

– Мне действительно казалось, что списки ваших повешенных соотечественников могут испортить аппе- тит…

Разговор их оборвался – из кабинета вышел Лотарь, что-то рассеянно отвечая суетящемуся рядом придворному.

Стефан собирался просить аудиенции после, но цесарь уже увидел его. Осекся на полуслове, отослал докладчика нетерпеливым жестом.

– Князь Белта! – шагнул к нему, не улыбаясь еще, но глаза уже потеплели, обрадовались.

Стефан не знал, какой будет его встреча с цесарем, и опасался ее. И оказался не готов к этой искренней радости, к явному нетерпению, с которым Лотарь здоровался с остальными – будто отодвигая их с дороги.

И к тому, как плохо он выглядел, Белта тоже оказался не готов. Посеревшее больное лицо, синяки под глазами, плечи, опустившиеся будто под безмерно тяжелым грузом. Стефан удивлялся спокойствию придворных – но они видели Лотаря каждый день и, наверное, успели притерпеться к его изможденному виду.

– Наконец-то вы вернулись, Стефан!

– Прошу прощения за долгую отлучку, ваше величество. Я писал вам…

– Да, мы получили ваше письмо, князь. И были рады узнать, что вашему отцу лучше.

– Лекарь сказал, что непосредственной опасности нет, – солгал Стефан. Ему хотелось бы знать, что лекари говорят о самом Лотаре…

Стоят посреди коридора, близко друг к другу, едва за руки не держатся.

Стефан удивлялся не тому, что Лотарь сменил гнев на милость, а собственной глупой, мальчишеской радости от того, что цесарь принял его с улыбкой, что они, кажется, снова друзья. «Я его предаю», – снова напомнил себе Стефан. Можно сколько угодно оправдываться, что предаешь цесаря Остланда, а не друга юности, – и прекрасно понимать цену таким оправданиям.