Твоя капля крови

Что же вы сделаете с моей бренной оболочкой?

– Зачем вам об этом знать? – В голосе монаха зазвучал легкий упрек.

Вряд ли тело найдут. Этих, наверное, в любом случае не свяжут с убийством – появились ниоткуда, никуда и сгинут. А погребение Стефану устроят на перекрестке, как… матери.

Как там в глупой песенке, которую пела Ядзя? «И никто не узнает, где могилка моя…»

Не узнает. Князь Белта уехал в Бялу Гуру и там исчез. И неясно, по какую сторону границы. Цесарский советник с соколом на гербе, будь он неладен.

– Простите, господа, – сказал Стефан, делая шаг назад, к лошадям, – но у меня сейчас другие планы.

Те не шелохнулись.

– Феликс, – сказал монах. Будто собаку натравливал.

Феликс кинулся. На сей раз Стефан этого ждал, ступил в сторону и тут же, не давая мальчишке опомниться – в атаку. Нечего ждать, со Стацинским дождешься, пожалуй… Второй раз он вряд ли попадется на тот же крючок… не попался. Парировать. Еще.

– Пан Стацинский, в прошлый раз я вас пожалел, но, видит Матерь, вы становитесь навязчивы…

– Вы… не совсем правы, князь.

Неужто и сам Стефан был таким же наглецом лет в семнадцать? Тогда неудивительно, что воевода долго не вытерпел…

А в глазах у Стацинского было желание убивать. Голое, неприкрытое. Возможно – за братьев и отца. Возможно – за ту заброшенную могилу за оградой кладбища. Но ясно: насытиться убийствами брату-анджеевцу еще не дали.

Замедлиться. Сделать вид, что устал. Задыхается.

– Пан Стацинский, в той могиле – ваша сестра? Это вы ей носили цветы?

Юнец втягивает воздух, сбивается с ритма – на миг, но этого хватает. Короткий удар в голову – мальчишка валится в траву, тихо, как срубленное дерево.

– Отойдите, – говорит Стефан двум другим. – Достаточно. Не хочу драться с божьими людьми.

Крупный мягко смеется – зубы такие белые, что в темноте сверкают.

– А ну иди сюда, нечистое семя. – В голосе должен бы звучать гнев, но его там нет – вообще нет эмоций. Анджеевец теснит Стефана подальше от дороги, от лошадей. В открывшемся вороте у него Белта видит тот самый медальон – а потом уже не видит ничего, кроме пляшущих лезвий. Сабля ходит размеренно, как мельничный жернов. Стефан задыхается – уже непритворно.