Твоя капля крови

Вам это игрушки, а, не дай бог, власти прознают, что тут за беседы ведут… У Самборских за меньшее дом сожгли.

– Игрушки, значит, – хмыкнул вешниц.

Стефан промолчал.

– А насчет бесед… Ты только обижаться не изволь, панич. Это ты семь лет назад был первый повстанец на деревне. А сейчас… Сейчас ты правая рука цесаря, чуть не первая должность в Остланде. Кто ж в присутствии остландского министра будет запрещенные речи говорить?

Наверное, и следовало обидеться, но Стефан молил Матушку, чтоб это было правдой, чтоб само его присутствие могло оградить их от лишних подозрений.

К тому же это дает надежду, что их больше и у отца собрались далеко не все. А только те, кто доверяет… действительному цесарскому советнику.

– Но если нет следа, то как они меня нашли? – спросил он больше у себя, чем у вешница.

– О ком ты, панич?

Пан Ольховский время от времени поглядывал на часы. Верно, приближалось время ужина. Гости возвращались из сада; по лестнице рассыпались веселые, возбужденные голоса.

– Я вот что еще хотел спросить, – заторопился Стефан, видя, как вешниц оживился.

– И что тебе опять в этих книгах, – вздохнул пан Ольховский. – Что, не все еще узнал?

– Я хочу знать, кто я такой. Что я такое.

– Все вокруг знают, кто ты.

– Должно быть, я один не знаю.

– Ты Стефан Белта, сын Юзефа Белты, и ни ты, ни твой отец, слава Матери, герб не осрамили. Вот и все, что людям надо знать… и все, о чем тебе нужно помнить.

– Меня сегодня хотели убить, – он выпрямился, – а я с трудом понял – за что.

– Этот малец?

– Малец, – кивнул Стефан. – Пан Ольховский, знаете вы такую эмблему – меч на фоне закатного солнца? Или рассветного… кто его знает.

Вешниц помрачнел.

– Где ты его видел?

– На шее… у «мальца».

Пан Ольховский прошелся по гостиной, зачем-то пошуровал и без того хорошо горящие дрова в камине. Опустился грузно в кресло у противоположного конца стола.

– Это лучше у святых отцов поспрашивать. Не по моей это части. Но такие вот медальоны… Их от вурдалаков носят. Чтобы знать, когда таковой поблизости, и защититься.

– А что это за знак?

Пан Ольховский снова помедлил. Покачал головой:

– Не знаю. Говорю ж, у церковников надо узнавать. Их какой-нибудь орден.

Он явно лгал, и Стефану стало неприятно, потому что с ним вешниц был неискренен в первый раз.

– Я уже не ребенок. И солнце это я помню.