На пороге великой смуты

Его руки задрожали, а лицо побледнело.

– Откуда тебе это известно? – глухо спросил он, устремив на Жаклин тяжёлый взгляд.

– Мой муженек покойный рассказал, – упавшим голосом ответила она. – Он потому и выделял Архипа среди своих крепостных и свято хранил его тайну.

– Тогда почему он открыл эту тайну именно тебе?

– Не знаю. Наверное, досадить мне хотел, – предположила Жаклин. – Когда он Архипа с усадьбы выпроводил, я разнос ему устроила. Вот он не выдержал и высказал, что я спуталась с вашим внебрачным сыном!

– Все знали, что Архип мой сын, кроме меня, – нахмурился граф и бросил полный презрения взгляд на свою «собеседницу».

– Сразу! Я вдруг поняла, на кого похож юный кузнец! Видя его, я всегда задавалась вопросом, на кого он похож. И это всегда мучало меня. А когда мой гадкий муженёк сказал про ваше с ним «отдалённое» родство, я сразу ж прозрела!

– И это не остановило тебя, несчастная грешница? – загремел возмущённый граф.

– Напротив.

– А дочка? Машенька моя для чего тебе понадобилась? Чем провинилась перед тобой моё несчастное дитя?

– А вы не догадываетесь? – как хищница, оскалилась Жаклин. – Да в первую очередь, чтобы досадить вам, милостивый государь! Если бы вы только знали, как я вас люто ненавижу! Похитив девочку, я хотела этим сломать твою проклятую жизнь и, как вижу сейчас, вполне преуспела в своём желании!

Услышав это кощунственное, переплетённое с ужасающим цинизмом признание, граф вздрогнул и сжал кулаки.

– Ты лжёшь, поганка, – прохрипел он взволнованно. – Мою жизнь разрушить ты могла бы и другим способом. Тебе ничего не стоило просто убить мою дочь, как ты убила моего несчастного брата, а не таскать её долгих пять лет за собою.

– Я удивлена вашей проницательностью, Александр Прокофьевич, – натянуто улыбнулась Жаклин, к которой вернулось самообладание.

– И что же тебя остановило? Может быть, Господь Бог?

– Может быть, и Он. Не знаю. Просто, глядя на твою дочь с бокалом яда в руках, я неожиданно подумала…

– Что взбрело в твою порочную башку, негодяйка?! – заревел граф, которого очередной раз покоробили наглые и полные цинизма слова Жаклин, говорившей об его обожаемой дочурке как о какой-то презренной вещице.