Запретный мир

У коновязи под стеной стояло несколько мамонтоподобных, поросших густой рыжей шерстью лошадей. Периодически лягая друг друга копытами-наковальнями, они ели что-то из общей кормушки размером с большую ванну.

Пленников ввели в просторный холл, где расхаживало множество северных дам, и заставили повернуть в неприметный боковой проход, закончившийся пещерой. В ее земляном полу зияло несколько ям, и все это озаряли факелы на железных подставках.

– Прыгайт! – приказала одна из сопровождающих.

Поскольку пленники замешкались, их без дальнейших проволочек спихнули в яму.

– В этих соседних… э-э… камерах кто-то есть? – поинтересовался Бел, прикидывая расстояние до края и приходя к выводу, что дотянуться не сможет. – Мне показалось, я что-то слышал. Вроде как в одной из них кто-то трясся.

– Совсем как я, да? – спросил Ситцен.

– А я поняла, – заявила Дебора, – почему сама Снежная Свонна участвовала в этом походе.

– Да ну, милка, – проворчал хамелеон. – И почему же?

– Я не милка, крокодил. Я – Дебора Анчи. Мне кажется, потому, что этот поход очень важен. Вы же знаете… то есть ты, крокодил, должен знать, что всех повелительниц призвали в Стопу на праздник. И они обязаны, конечно же, явиться с подарками для Посвященной. А какой подарок ей нужен? Конечно, Ушастые жертвы, которых она…

– Кто такие Ушастые жертвы? – удивился Бел. Раздались шаги, и на дно ямы кубарем скатилось тело. По белой меховой оторочке Белаван понял, что это тот самый человек, который сидел в соседней клетке… а затем понял, что все равно ошибся.

– Вот Ушастая жертва, – отметил Гунь Ситцен.

Белаван де Фей увидел полутораметрового кролика, в широких штанах с прорезью для хвоста и меховой безрукавке. Кролик, поднявшись, отряхнул мохнатыми лапами колени и по очереди оглядел пленников. В его глазах мелькнуло что-то неестественное, но свет факелов, совсем тускло озарявший дно ямы, не позволял определить, что именно.

– Приветствую собратьев по несчастью, – произнес кролик нараспев.

В мире Бела животные не говорили. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Они могли рычать, мычать, кричать, блеять, мяукать, лаять, издавать множество других звуков, но говорить – не способны. Неразумность и неразговорчивость животных – один из основополагающих принципов, на которых зиждилось мировоззрение де Фея.

– И тебе здорово, служивый, – откликнулся Ситцен.