Счастливые в несчастье: путь к возрождению

– Нет, солнце мое, я не глюк. Думаю, в некотором плане реальней тебя. К примеру, в полноте бытия.

– Может докажешь?

– На раз, чего угодно?

Мысли лихорадочно тормошились. «Кот, говорящий, наглый, большой». Он взял лист бумаги, подошел к коту и положил лист ему на голову. «Если плод воображения, то лист упадет». Бумага лежала, кот, если можно так сказать, улыбался, потом прыгнул на стол, взял огрызок карандаша и ловко начал выводить буквы на предложенном листе: «У кого четыре глаза, тот похож на…».

Сознание забилось в угол, мозг отказывался воспринимать происходящее, чувства сбились в комок – реальность не вмещалась в искусственно созданные рамки.

– Надо, конечно, было помягче представиться, постепеннее, как мой чеширский друг, но что-то настрой мой игрив. Хочешь спою что-нибудь?

– Да не стоит право себя утруждать, пока во всяком случае.

– Ты и вправду не пьешь, не куришь?

– Да, как-то утомился.

– Напрасно юноша, это все экстремумы, к тому же акультурно по отношению к гостю.

– Могу предложить коньячку «Родительские шалости».

– Если вас не затруднит-с.

Он встал и отправился к холодильнику. «Бред, результат долгих медитаций, приколы бессознательного».

– Вот-с извольте-с. Можно обзорный вопросик?

– Валяй, – ответил кот, принюхиваясь к открытой бутылке.

– Какого вам лешего надо тут.

– Моей Гуной является демонстрация Мирового Веселья в ситуациях углубленной интроверсии, – сказал кот и выпил рюмку, не побрезговав долькой лимона.

– Еще разик, как?

– I spell: В-Е-С-Е-Л-Ь-Е.

Ну нечего быка за х.. тянуть, начнем. Вот тебе, царевич, волшебная таблетка, – сказал кот и протянул на лапе, невесть от куда взявшуюся пилюлю. – Выпьешь и просветлеешь неизбежно.

– Примите тысячи извинений, всемогущий кудесник, но шли бы вы шагами семимильными.

– Ах, да! Конечно, естественно, само собой разумеется. Вы же противник химикатов. Тогда вот извольте-с чайку, горячего, на травах настойного.

Таким же чудесным образом появившеюся, но уже в своих руках, он держал чашку чая.

Хотя критичность сознания начала возвращаться, но, по всей видимости, она была пока на подступах, поэтому чая он отхлебнул.

– Гораздо лучше, мой незабвенный, гораздо.

Мысль замедлилась. Проблемы смерти, неизбежность боли, разочарования желаний, которые грызли его существо, вспыхнули уколом печали и погрузились в небытие. Лицо осветила еще робкая, но живая улыбка. Он ощутил всегда присутствовавшую возможность радости.