Цветы над адом

Тереза старалась дышать полной грудью, чтобы прогнать навалившуюся печаль. Подобное ощущение охватывало ее всякий раз, когда она выходила из Института судебной медицины, и ничуть не притуплялось ни с годами, ни с количеством вскрытий, на которых ей довелось присутствовать. Это походило на кратковременную остановку дыхания.

Она заспешила к машине, за ней след в след шел Марини. Инспектор был зол, на его месте Тереза ощущала бы то же самое. Именно этого она и добивалась: немного праведного гнева и злости.

Всего того, что дает энергию и силы.

Инспектор нагнал ее.

– Что я вам сделал? – спросил он.

Тереза сделала вид, что не понимает.

– За что вы меня ненавидите? За то, что опоздал? Даже если так, разве я заслужил, чтобы меня унижали?

Тереза рассмеялась.

– Ненавижу? С чего ты взял? А по поводу унижений… Сам виноват. Тебя никто не тянул за язык.

– Ну вот опять! Это же очевидно, что вы на меня злитесь, – настаивал он.

Замедлив шаг, Тереза остановилась. Подняла голову и взглянула на обеспокоенное лицо инспектора.

– Очевидно здесь только то, что ты совершенно некомпетентен, – произнесла она. – Я не права? Так убеди меня в обратном! Жду твой отчет о сегодняшних событиях. И поторопись, времени у тебя в обрез.

8

Настал час полуночных хищников, выбирающихся из потайных нор и гнезд, спрятанных на самых высоких ветках. Приглушив запахи леса, снег лишил их возможности полагаться на нюх, предложив взамен звуки: чуткое ухо различало шорох грызунов, хозяйничавших на опушке.

Хищники терпеливо выжидали и, как только добыча выбиралась из укрытия, впивались в нее острыми когтями.

В лесу с жизнью расставались тихо, в неравной схватке.

У каждого хищника, как и у него, была своя территория. Звери не изменяли своим тропам – так он научился их узнавать. Шел по звериным следам, прислушивался к звукам. Охотился то по-соколиному, то по-лисьему. Хотя предпочитал ставить силки и по возможности отнимать жизнь, не причиняя страданий.

Без явных на то причин предсмертные крики несчастных созданий вызывали в груди давящее ощущение, от которого становилось нехорошо. Он знал, как умерщвлять: одно движение – и шея обмякала, дыхание прекращалось.

Ночь была ясной, будто созданной для охоты. Тучи рассеялись, и снежный покров искрился при свете луны. Он расставил капканы утром, пока звери отдыхали в своих убежищах. Теперь предстояло собрать урожай трепетавших жертв.