Три дня без чародея

Народу говорить не спешим, хотя бы до смотрин… Но жених уже в пути, через три дня его ждем. И сейчас только это ромеям рты затыкает. Если сорвется сватовство Лоуха, скажут, что мы мира не хотим, тут нам всё припомнят. Да, вот еще, – вспомнил князь, уже накинув плащ. – Болеслав говорил, ты что-то против орков имеешь.

– Да… Я скрыл от него всю правду. Велислав Радивоич. Уж прости, хотел сперва сам разобраться. Шесть орков породы угорской напали сегодня на башню как раз перед… отъездом Наума. Я вот теперь думаю: разойдется весть, что чародей болен…

Продолжать не понадобилось, князь остановил его успокаивающим жестом:

– Понимаю.

* * *

– Живем! – радостно воскликнул Невдогад, когда Упрям вернулся, проводив князя. – До полуночи не так уж далеко, а после нам никто не страшен будет. Ну и дает, однако же, батюшка князь: один тайком по ночам разъезжает!

– Слышал, значит, все? – осведомился Упрям.

– Ну да…

– А я тебе где сидеть велел? В чаровальне!

– Ой, не занудствуй. Это же не враг был. Охота ведь князя-то послушать.

– Я велел тебе сидеть в чаровальне, – отчеканил Упрям, невольно подражая голосу чародея.

Наум редко кричал, а когда отчитывал (не брюзжал добродушно, а именно отчитывал), то не допускал в голосе ни насмешки, ни злобы, ни обжигающего холода. Одна только твердость – не жестокая, что хлещет хуже пощечины, а спокойная, но непоколебимая.

Бывало, загулявшись в городе со сверстниками и догулявшись до кулачных разбирательств, Упрям пытался изобразить такой голос, но безуспешно. То ли упражнялся мало, то ли не всегда бывал прав. А сейчас вот без малейшего усилия получилось.

– И что теперь? – напряженно спросил Невдогад.

– Ты нарушил свое слово.

– А кто ты такой, чтобы мне приказывать?

– Никто, наверное, – пожал плечами Упрям.

Невдогад, уже готовый к заносчивому ответу, потупил взор. Да уж, никто – под крышу взял, боярам не сдал, вооружил… от смертельной опасности отговорить хотел, но, не добившись того, доверил чуть ли не самое важное место обороны. Доверил!

Совесть у Невдогада была. Но, видать, рос он в отцовском доме без особой строгости и просить прощения не любил. Впрочем, возраст такой: уж как там строг ни будь отец, свое отбесится юнец.