Три дня без чародея

Коли враги летать не умеют, там и сами, если прижмут, по воздуху уйдем, – в кои-то веки забывчивость оказалась полезной: котел так и стоял, готовый к новым полетам. – Я встану на вершине всхода, справа Буян будет, а ты – за перильцами…

– Ну вот еще! Мне слева встать надо.

– Забыл свое слово? – посуровел Упрям. – Встанешь там, где я скажу. Всход мой! Если случится так, что по воздуху в окна залезут – тогда ладно, дерись, где сочтешь нужным, а иначе – мое место можешь занять, только если меня ранят, – слово «убьют» как-то даже на язык не взошло, хотя думал Упрям именно об этом.

 – Видел же, как всход устроен: перильцами огражден и узок, больше одного человека по нему враз не пройдет. Зато, пока один сражается, второй третьему плечи подставит, и тот перильца-то перемахнет. Вот его и рази. И еще я тебе кое-что дам.

Невдогад понимающе покивал, а потом, оглядевшись вокруг, чуть не воскликнул:

– Так разворотят же все негодяи. Еще, поди, и пожар учинят.

– Попытаются, как пить дать, – согласился Упрям.

 – Только это уж им точно не удастся. Ты не перебивай, ты дальше слушай, что у меня на уме…

* * *

К тому времени как Упрям изложил все нехитрые, как сам он понимал, соображения, Невдогад уже смотрел на него с трепетом, как ополченец на прославленного полководца. Неожиданно от умного вроде бы парня, но… приятно, леший побери!

Подготовка к бою отняла время до темноты. Готовились так основательно, что под конец Упрям уже внушил себе: ждать врага следует самое большее через час.

Сна у обоих, понятное дело, не было ни в одном глазу.

Каково же было удивление Упряма, когда, выйдя напоследок во двор, он услышал на дороге стук копыт одинокого коня! Никто из горожан в столь поздний час уже не стал бы тревожить чародея. Неужели главный ворог самолично пожаловал? Как он должен быть уверен в себе…

– Невдогад! – громко шепнул он.

– А? – высунулся тот из дверей.

– Поднимись наверх. Если со мной что случится, сиди тихо. У тебя будет только один удар. И ни слова поперек! Ты обещал.

Невдогад помедлил, рванулся в глубь башни, вернулся. Губы его дрожали. Однако Упрям на него уже не смотрел, и он, сглотнув комок в горле, побежал в чаровальню.

Копыта отбили дробь и затихли. Раздался сухой, тревожный в душистой темноте майской ночи стук подвешенного к воротам деревянного молотка. Ученик чародея медленно приблизился и спросил:

– Кого там нелегкая принесла?

Голос предательски дрогнул, но вроде бы не сильно.