Караван

Не более ста метров отделяли его от кишащей врагами ложбины. Бряцание оружия, лучи электрических фонарей, топот множества ног, разговоры между собой и механические отклики рации – одержимая средневековая орда просеивала собой пространство.

Их путям предстояло пересечься.

Душманским был облик ночи. И воздуха. И гор. И воина, шагнувшего из ниоткуда.

Ничто так не сближает, как общность цели. Сливаясь с «соплеменниками», лейтенант сковал язык, навострил уши, открыл глаза пошире. До утра, когда будут сброшены маски, оставалась уйма времени.

И он был готов мучиться, идя, собирая и впитывая информацию – чужим за своего.

Ночь. На переднем крае бодрствующий Архимед. Животные и люди спят. Юноша и девушка коротают время сном с открытыми глазами. Между ними пропасть – день, год, век бежать – не обежать. Но её рука находится в его руке, глаза обоих устремлены в небо, две души, вознесясь над земной суетой, узнают друг друга. Два мира. Две судьбы. Два слова. Олег и Мадина.

Ночь праздника. Глаза открыты.

Витают звёзды в поднебесье… Важно успеть проснуться вовремя.

Первая остановка. Каменная стена на пути. Прозвучала команда. По реакции задравшего вверх голову товарища лейтенант понял: приказано подниматься. Он начал было искать глазами приметы безопасного пути вокруг, как вдруг его товарищ, презрев опасность, с проворством и мастерством прирождённого альпиниста бросился вперёд на скалу. Не стоило тратить время попусту. Отчаянный пример призывал проявить мужество и устремиться следом.

Душманский бог оказался милостив.

Руки и ноги не подвели – путём подающего надежды спортсмена лейтенант одолел скалу. Отдохнуть не удалось. Снизу прозвучала новая команда. Резче и требовательнее первой. Тяжело дыша, лейтенант и душман уставились друг на друга. Момент требовал общения. Словарный запас лейтенанта был на нуле, душманский, вскипая эмоциями, был готов прорваться неудержимым потоком наружу.

– Иншалла! – выпалил лейтенант любимое заклинание Сулеймана.

И остановил бурю.

Работа на износ продолжалась.

В середине ночи усталость взяла своё, чужая шкура приелась. Пастушьи дух, азарт и инстинкт, безжалостно гонящие себя и своих воображаемых баранов вперёд, не ведали милосердия к чужому. Пастухи, бараны… Бараны, пастухи… Лейтенант чувствовал, как бег в никуда, постепенно превращая в подобие животного, лишает опоры. Заклание было недалеко. Уйти по-тихому не удалось. Яркий сноп электрического света, ударивший в лицо, и громкая речь остановили его.