Маньяки выходят из подполья, или Супериор

 – Как ты спрашивать начал, так и поняла.

– А, задним, значит, числом! – поморщился Максим.

– Что-что? – буркнула Макаровна сварливо. Вот в эту минуту она выглядела настоящей старухой – старухой-склочницей. И сплетницей. Обаятельная сексапильная крепкая тетка внезапно как бы отступила куда-то на задний план.

– Неважно, – отмахнулся Максим. – Так вы говорите, что в одном подъезде живете?

– Ты не думай, мы тоже детективы по телепу смотрим! – взвилась Макаровна, точно шилом её кольнули.

– Не могли бы мне дверь в подъезд открыть? – Коюров включил самую обворожительную из своих улыбок.

– Могу! Только тебе-то что?! – кипятилась старуха.

– Хочу на Танину квартиру взглянуть, – пояснил Максим. – Может, что интересное увижу…

– Ладно, провожу! – проворчала Макаровна.

Недолгий путь до подъезда Коюров занял подобием светской беседы. Спросил про погоду, вообще про климат в Милоровске, потом опять – про обстановку… При этом даже попытался взять Макаровну под ручку – но она вызволила свою массивную руку из его осторожного захвата.

– А как же ты в Танину квартиру попадёшь, ведь она закрыта?

– Да это я неудачно выразился! – улыбнулся Максим. – Мне хотя бы на дверь посмотреть, нет ли следов взлома.

– Ага… – промычала Макаровна.

– Всё, дальше я сам! – сказал Максим, одною рукой удерживая открытую дверь в подъезд, а другую – выставив перед Макаровной как шлагбаум.

«До чего въедливая старуха! – отметил он, шагая по ступенькам. – Ведь даже имя из аусвайса считала! Зато про взрыв в НИИ сельхозмашин ни мур-мур…»

На площадке Коюров сначала посмотрел по сторонам, прислушался, потом извлек из борсетки набор отмычек (универсальный ключ от магнитного замка у него тоже имелся, однако он предпочёл проникнуть в подъезд более натуральным способом, раз уж беседы с Макаровной не удалось избежать).

3

Переступив порог, Максим попал в другой мир. В пространство, которое существовало совершенно параллельно невинному уличному флирту, мелкому обману и правонарушениям средней тяжести. Время здесь застыло, законсервированные в нём предметы едва слышно тосковали по ушедшей отсюда жизни. Запахи были сильнее – всего сильней.