Одесские хроники

Ее тело было гибким, как у пантеры. Когда она улыбалась, для меня зацветало все вокруг. Ее гибкое тело манило меня, как пчелу к нектару распустившегося весеннего цветка. У нее не было высшего образования, она не могла говорить о музыке или каких-то науках, где преуспела, но мне, почему-то хотелось с ней общаться. Она не разбиралась в физике и математике, в школе училась средне, но во всех бытовых и житейских вопросах разбиралась лучше любого академика. Мне с ней было весело, она любила мелодрамы, читала хроники новостей из жизни людей знаменитых и незаурядных.

Ее интересовали не формулы, а сама жизнь. Мы расписались с ней в ноябре.

Помню, как под новый год, когда мы нарядили елку, я вдруг обнаружил, что одну игрушку мы не вешали на нашу зеленую красавицу, но тем ни менее, она находилась на ней. Это было что-то пушистое и рыжее. Когда мы с ней подошли к елке, я протянул руку, чтобы вынуть этот рыжий пушок и рассмотреть его поближе. Но, неожиданно, в нем появились два глаза, он зашевелился и вдруг спрыгнул с елки, которая вслед за ним упала на пол со всеми игрушками.

Этим пушком оказался соседский кот.

Тридцать первого октября 1983 года я тоже вспомнил, по яркой картинке, всплывшей перед моими глазами. Я давно обещал ей отправиться в путешествие. В этот день я одолжил у друга мотоцикл, всего на неделю. И мы отправились с ней в Крым, в горы, в эту чарующую зелень и синеву, где царствуют вековые деревья и синее море, где лето длится намного дольше, чем в Одессе.

На мотоцикле мы с ней объездили горы извилистыми царскими тропами, посетили роскошные дворцы, где жили императоры и князья, побывали на Поляне сказок. Мне до сих пор кажется, что все это было с нами в каком-то небывалом, фантастическом, сладком сне.

Она все помнит, и я благодарен ей за это. Ведь она была той единственной нитью, которая тянула меня за судном жизни, от которого я отставал, барахтаясь в серой, холодной пучине своих целей и честолюбии. Меня штормом выбрасывало в эту пучину мертвых формул и ледяных фигур, а она, такая живая, вечно молодая и сияющая меня спасала, вытянув на борт жизни, ни разу не упрекнув меня в моих глухих и бессмысленных желаниях.

Она насыщала меня кислородом жизни и счастья, а я, насытившись, вновь нырял в пучину науки, так далеко равнодушной и ничего не давшей ни открывателям, ни человечеству.

Я не помню, как оказался дома, в своем глубоком кресле. Мой взгляд направлен на входную дверь.